Глава 10: Горькое лекарство
В воздухе пентхауса пахло озоном, как перед самой разрушительной бурей в истории Сеула. Хенджин стоял посреди гостиной, сжимая в руках папку с документами, которые он вырвал у отца зубами, угрозами и готовностью уничтожить собственное имя. Это была свобода — юридическая, финансовая, абсолютная. Но когда он посмотрел на Эйлин, он понял, что её внутренняя тюрьма заперта на замок, ключ от которого она выбросила в пропасть.
Бунт сломленной души
Эйлин стояла перед ним, вцепившись пальцами в спинку кресла так сильно, что её суставы казались белыми камнями под прозрачной кожей. Узнав о том, что Хенджин пошел на открытый шантаж его родителей, она впала в состояние истинного, животного ужаса.
— Ты не понимаешь… — её голос сорвался на свистящий шепот. — Хенджин, пожалуйста, отзови это. Позвони ему. Скажи, что ты пошутил. Они… они уничтожат тебя. Они убьют моего отца. Ты не видел их глаз, когда я была там на коленях… Ты не слышал, на что они способны!
Она бросилась к нему, пытаясь выхватить телефон из его рук. Её движения были лихорадочными, ломаными.
— Пожалуйста! — она упала перед ним на колени, и эта привычная поза покорности отозвалась в сердце Хенджина острой вспышкой боли. — Я буду делать всё, что они скажут. Я буду идеальной. Я буду молчать еще год, десять лет! Только не зли их. Если ты разрушишь контракт, у меня не останется смысла… Моя семья…
— Твоя семья живет за счет твоего медленного самоубийства, Эйлин! — крикнул он, не выдержав. — Хватит! Этот контракт мертв. Счета твоего отца закрыты моими личными фондами, которые они не успели заблокировать. Ты свободна. Почему ты не радуешься?
— Потому что свобода — это ложь! — закричала она в ответ, и из её носа снова потекла тонкая красная нить. — Свобода — это когда они приходят ночью и забирают всё, что тебе дорого, потому что ты посмела поднять голову! Я не хочу быть свободной, я хочу, чтобы они перестали кричать в моей голове!
Хенджин смотрел на неё — дрожащую, окровавленную, готовую снова ползти к его родителям, лишь бы сохранить ту иллюзию безопасности, которая её убивала. Он понял, что нежность сейчас бесполезна. Она не слышала слов любви. Она понимала только язык силы — тот единственный язык, на котором с ней говорили последний год.
Его лицо окаменело. Он медленно подошел к ней, и в его глазах вспыхнул холодный, пугающий блеск, который она видела раньше только у его отца.
— Встань, — скомандовал он. Голос был низким, властным и лишенным всякого сочувствия.
Эйлин замерла. Она никогда не слышала, чтобы он говорил с ней так.
— Я сказала: встань. Сейчас же.
Она медленно поднялась, глядя на него снизу вверх с огромным испугом.
— Ты хочешь, чтобы я был твоим мужем по контракту? — он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, игнорируя то, как она втянула голову в плечи. — Хорошо. С этого момента контракт меняется. Теперь я твой единственный владелец. Не мой отец, не твой. Только я.
Он грубо взял её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Эйлин попыталась отвернуться, но он сжал пальцы крепче. Это была не та ласковая забота, к которой он стремился раньше. Это была демонстративная, жесткая власть.
— Ты больше не смеешь звонить им. Ты не смеешь отвечать на их письма. Если я увижу, что ты дрожишь при упоминании их имен, я лично сделаю так, что твой отец никогда не получит ни воны от моих компаний. Ты меня поняла?
— Хенджин… ты… ты пугаешь меня… — прошептала она, и по её щекам покатились слезы.
— Бойся, если тебе так привычнее, — отрезал он, отпуская её лицо с такой резкостью, что она покачнулась. — Но ты будешь подчиняться мне. Сейчас ты пойдешь в ванную, умоешься и съешь всё, что я прикажу. А потом ты соберешь вещи. Мы уезжаем из этого пентхауса. Прямо сейчас.
— Куда? Контракт запрещает…
— К черту контракт! — он ударил ладонью по столу, и звук был подобен выстрелу. — Я сказал — собирайся! Или я выведу тебя отсюда в чем есть. Выбирай.
Эйлин смотрела на него, и в её затуманенном страхом сознании что-то щелкнуло. Его жестокость была понятной. Она была структурированной. Она давала ей приказ, который освобождал её от ответственности перед родителями. Если «хозяин» приказал — значит, она не виновата.
— Да… господин Хван, — прошептала она, опуская голову. — Я всё сделаю.
Хенджин наблюдал, как она покорно, как автомат, собирает небольшую сумку. Его сердце обливалось кровью от того, какую роль ему пришлось на себя взять. Он ненавидел себя за каждый грубый жест, за каждое резкое слово. Но он видел, что только так он может вырвать её из оцепенения. Ей нужен был новый «диктатор», который прикажет ей быть счастливой.
Они вышли из пентхауса, не взяв с собой почти ничего из роскошной жизни. Хенджин вел её за руку, крепко сжимая запястье — не чтобы причинить боль, а чтобы она чувствовала: он не отпустит.
Внизу их ждала машина. Не лимузин с водителем, а его старый внедорожник, который он держал в гараже еще со времен университета.
— Садись, — приказал он, захлопывая за ней дверь.
Они ехали три часа. Сеул остался позади, сменившись темными силуэтами гор и редкими огнями деревень. Эйлин сидела неподвижно, прижавшись лбом к стеклу. Её пальцы постоянно теребили край платья.
— Куда мы едем? — тихо спросила она, когда они свернули на проселочную дорогу.
— В дом моего деда по материнской линии. О нем никто не знает, даже мой отец. Это место не числится ни в одном реестре Хванов. Там нет камер. Там нет связи. Там есть только тишина, которую ты так хотела.
Дом оказался небольшим, уютным строением из дерева и камня, скрытым среди вековых сосен. Когда Хенджин заглушил мотор, тишина буквально обрушилась на них. Это была не та мертвая тишина пентхауса, а живая — с шумом ветра в ветвях и далеким криком ночной птицы.
Он обошел машину и открыл её дверь. Эйлин не двигалась.
— Выходи, — уже мягче, но всё еще твердо сказал он.
Он завел её внутрь. В доме пахло кедром и старыми книгами. Хенджин зажег камин, и рыжие отблески пламени начали танцевать на стенах.
Эйлин стояла посреди комнаты, не зная, что делать. Она ждала приказов. Её личность была настолько стерта, что без внешней команды она не могла даже сесть.
Хенджин подошел к ней. Он медленно снял с себя пальто, а затем подошел вплотную. Его дыхание коснулось её виска.
— Слушай меня внимательно, Эйлин, — произнес он, и на этот раз в его голосе проступила та самая нежность, которую он так долго скрывал. — Здесь нет контрактов. Здесь нет моих родителей. Здесь нет твоего отца. Если ты хочешь кричать — кричи. Если хочешь биться головой о стену — бейся о мою грудь, я выдержу. Но ты больше никогда не вернешься в ту клетку.
Он взял её руки в свои. Они всё еще дрожали.
— Это мой последний приказ тебе на сегодня: начни вспоминать, кто ты такая. Не жена Хвана, не инструмент для сделок. Просто Эйлин.
Она подняла на него глаза, полные слез.
— Я не помню… — всхлипнула она. — Я забыла, как это — быть просто собой. Мне страшно, Хенджин. Мне так страшно, что они придут…
— Пусть приходят, — он притянул её к себе, на этот раз не спрашивая разрешения, и крепко обнял, зарываясь лицом в её волосы. — Я сжег мосты, Эйлин. Я больше не наследник корпорации. Я никто. У меня остался только этот дом и ты. И я буду защищать это место до последнего патрона, до последнего вздоха.
Эйлин замерла в его объятиях. Впервые за долгое время она не почувствовала желания отпрянуть. Его жестокость в городе была горьким лекарством, которое пробило её броню, а его тепло здесь, в горах, начало заполнять образовавшиеся пустоты.
Она прижалась к нему, пряча лицо на его груди. Кровь из носа наконец остановилась. Дрожь в теле начала затихать, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью.
— Ты правда всё бросил? — прошептала она. — Весь этот мир… ради меня?
— Этот мир был мертв, Эйлин. Ты была единственной живой частью моей жизни. Я просто выбросил мусор, чтобы спасти сокровище.
В ту ночь Эйлин впервые за три месяца уснула не в углу на полу, а в широкой постели, согреваемая теплом камина и присутствием человека, который сидел в кресле рядом, не смыкая глаз.
Ей всё еще снились тени. Она всё еще вздрагивала во сне. Но каждый раз, когда она вскрикивала, Хенджин брал её за руку и шептал: «Тихо… я здесь. Это приказ — спи спокойно».
И она слушалась. Потому что эта новая «жестокость» была единственной формой любви, которую её израненная душа могла принять, чтобы начать долгий путь к исцелению.