Глава 12: Колыбельная в эпицентре шторма
Зима в горах была безмолвной, но эта тишина не успокаивала — она давила на барабанные перепонки, заставляя Эйлин слышать то, чего нет. Стены старого дома впитывали холод, и даже камин, работавший на пределе, не мог изгнать тот лед, что сковал её легкие.
Прошло две недели с тех пор, как они поселились в этой глуши. Физически Эйлин начала восстанавливаться: синяки на теле пожелтели и почти исчезли, но внутренние шрамы, нанесенные отцом и Хванами, начали кровоточить с новой силой. Ночь стала её главным врагом. Тьма была холстом, на котором её воспаленный мозг рисовал самые страшные картины: расправу над матерью, гнев Хенджина и бесконечные ряды документов, пахнущих типографской краской и кровью.
Около двух часов ночи Хенджин почувствовал, как кровать под ним начала ходить ходуном. Он не спал глубоко — его тело было в состоянии постоянной боевой готовности.
Эйлин металась по подушкам. Её волосы разметались, прилипая к взмокшему лбу. Она не кричала — она издавала страшный, утробный хрип, словно кто-то невидимый сжимал её горло.
— Нет… нет… я подпишу… — шептала она, и её веки дрожали. — Пожалуйста, только не бей… Хенджин, беги…
Внезапно она резко села, не открывая глаз. Её руки взметнулись к голове, пальцы впились в собственные виски. Она начала раскачиваться, готовясь к своему привычному ритуалу — ударам об стену, чтобы заглушить голоса.
— Эйлин! — Хенджин перехватил её за плечи, но она была в трансе. Её тело было напряжено, как стальная струна.
Она рванулась вперед, пытаясь удариться лбом о спинку кровати. Её движения были резкими, неконтролируемыми. В этой агонии она могла серьезно покалечить себя.
Хенджин понял: слова больше не действуют. Ей нужно было физическое заземление, резкий возврат в реальность, который перебьет ужас кошмара.
Он действовал инстинктивно. Он обхватил её со спины, и его рука мягко, но уверенно скользнула в её волосы у самого затылка. Он не дергал, но зафиксировал её голову, лишая возможности причинить себе вред. Это было властное, собственническое движение — то единственное, что её сознание еще воспринимало как «силу», способную остановить хаос.
— Эйлин, хватит, — твердо произнес он ей прямо в ухо.
Он силой притянул её к себе, разворачивая так, чтобы её лицо оказалось прижато к его обнаженной груди. Он обхватил её второй рукой, заключая в живой кокон, из которого не было выхода.
— Тише… — его голос из властного мгновенно стал обволакивающим. — Спи, котенок. Я рядом. Ты слышишь?
Эйлин забилась в его руках, как пойманная птица. Её зубы впились в его кожу на плече, она пыталась вырваться из этого захвата, принимая его за нападение. Но Хенджин не ослаблял хватку. Он продолжал поглаживать её по волосам, согревая своим дыханием её макушку.
— Это я, Хенджин. Твоя стена. Твоя тишина. Тебе больше не нужно биться о камни, бейся о меня. Я выдержу всё.
Он начал мерно покачиваться вместе с ней, задавая ритм её дыханию.
— Спи, — шептал он, и это было похоже на заклинание. — Никто не войдет. Никто не ударит. Я переломаю руки каждому, кто посмотрит в твою сторону. Спи, маленькая.
Постепенно судорога начала отпускать её тело. Эйлин обмякла. Её пальцы, только что раздиравшие его руки, расслабились и теперь просто судорожно сжимали ткань его футболки. Она сделала глубокий, всхлипывающий вдох и уткнулась носом в его ключицу.
— Хен… джин… — прохрипела она, окончательно возвращаясь в реальность, но не открывая глаз.
— Я здесь. Я никуда не уйду.
Он уложил её обратно, но не отпустил. Он лег на спину, позволяя ей полностью расположиться на своей груди. Её голова лежала прямо над его сердцем.
— Слышишь? — он взял её руку и приложил к своим ребрам. — Оно бьется для тебя. Оно говорит, что ты в безопасности.
Эйлин затихла. Запах его кожи — смесь хвои, дыма от камина и чего-то бесконечно родного — начал вытеснять запах страха. Она чувствовала, как его грудная клетка мерно поднимается и опускается, и этот ритм стал для неё новой опорой. Она впервые за много месяцев не чувствовала себя «дефектной» или «пустой». Она чувствовала себя защищенной.
Сорок восемь часов покоя
Эта ночь стала переломной. Эйлин не проснулась через час. И через два. Она спала так глубоко, как спят люди после тяжелой болезни, когда кризис миновал.
Хенджин не шевелился. Его рука затекла, спина болела от неудобной позы, но он боялся даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот хрупкий мир. Он смотрел в потолок, слушая её ровное сопение.
Когда наступило утро, она не открыла глаза. Она лишь плотнее прижалась к нему, неосознанно ища тепла. Хенджин натянул на них тяжелое одеяло из овечьей шерсти.
Прошел день. Он приносил ей воду и немного бульона, когда она на мгновение приходила в себя, но она тут же снова засыпала на его груди. Её организм, доведенный до крайнего истощения девятью месяцами пыток, требовал этой перезагрузки.
Шли вторые сутки. Хенджин забыл о еде и сне для себя. Он был для неё живым алтарем. Он видел, как за окном снова начинался снег, как тени удлинялись и сокращались, но внутри их маленькой крепости время замерло.
На вторые сутки её лицо начало меняться. Ушла та серая бледность, челюсти больше не были сжаты в вечном спазме. Она спала на его груди, и её рука теперь спокойно лежала на его шее.
На рассвете третьего дня Эйлин открыла глаза. Свет в комнате был мягким, приглушенным. Первое, что она почувствовала — это тепло и мерный стук сердца под ухом.
Она не вздрогнула. Она не попыталась убежать в угол.
Она медленно подняла голову и встретилась взглядом с Хенджином. Его глаза были красными от недосыпа, на подбородке появилась щетина, но в этом взгляде было столько любви, что Эйлин на мгновение забыла, как дышать.
— Ты проснулась, — его голос был хриплым, почти неузнаваемым.
— Как долго я спала? — прошептала она.
— Два дня. Тебе это было нужно.
Эйлин коснулась его щеки. Её пальцы больше не дрожали.
— Ты не отпускал меня всё это время?
Хенджин слабо улыбнулся и перехватил её ладонь, целуя каждый пальчик.
— Я никогда тебя не отпущу. Контракт может сгореть, империя может рухнуть, но моё сердце — это твой дом. Всегда.
Она прижалась лбом к его лбу. Впервые за год она не чувствовала голосов в своей голове. Там была тишина — чистая, как свежевыпавший снег за окном.
— Я люблю тебя, Хенджин, — произнесла она. Это были те самые слова, за которые её наказывали, которые она клялась забыть. Но сейчас они звучали как манифест свободы. — И мне больше не страшно. Даже если они придут.
Хенджин крепче прижал её к себе. Он знал, что внизу, у подножия горы, уже замечены черные машины его отца. Он знал, что у них остались считанные часы до того, как реальный мир ворвется в их идиллию.
Но глядя в ясные, живые глаза своей жены, он понял: они уже победили. Потому что сломленная кукла умерла, а женщина, умеющая любить, воскресла. И на этот раз он не будет просить мира. Он будет защищать свою любовь огнем и мечом.
— Пусть приходят, — сказал он, глядя в окно на приближающиеся огни фар. — Мы готовы.