Глава 8: Осколки тишины
Три месяца. Девяносто дней в четырех стенах, которые из роскошного убежища превратились в камеру сенсорной депривации. Для Эйлин время перестало быть линейным; оно превратилось в бесконечный цикл страха и ожидания боли. Психика, и без того надломленная предательством и физическим насилием, начала крошиться, как сухой известняк.
Тень человека
Эйлин почти не напоминала ту девушку, которую Хенджин когда-то встретил. Она стала прозрачной. Кожа приобрела сероватый оттенок, а глаза, казалось, стали слишком большими для её исхудавшего лица. Но страшнее всего была её реакция на звуки.
Стоило внизу раздаться голосу его матери или властному тону его отца, как Эйлин впадала в состояние кататонического ступора. Она забивалась в угол между кроватью и стеной, обхватывала себя руками и начинала мелко, лихорадочно дрожать. Этот холод шел изнутри — его невозможно было согреть ни пледами, ни включенным на полную мощность отоплением.
Хенджин видел это. Он видел, как она вздрагивает от каждого шороха, как её взгляд мечется по комнате в поисках угрозы. Но самое болезненное — она начала бояться его.
Однажды вечером, когда он вошел в её комнату, чтобы принести еду (которую она почти не трогала), он увидел, как она пытается застегнуть пуговицу на рукаве. Её пальцы дрожали настолько сильно, что она едва не плакала от бессилия.
— Давай я помогу, — тихо сказал он, делая осторожный шаг вперед.
Он медленно протянул руку, стараясь быть максимально предсказуемым. Но стоило его пальцам едва коснуться её запястья, как Эйлин отпрянула, словно от удара током. Её глаза расширились от ужаса, в них промелькнуло безумие. Она вжалась в спинку стула, тяжело дыша.
— Не надо… Пожалуйста, господин Хван, не трогайте меня, — прошептала она.
— Эйлин, это я. Хенджин. Я не причиню тебе боли.
— Пожалуйста… говорите со мной формально, — она закрыла лицо руками. — Нежность… она пугает. Она всегда заканчивается чем-то ужасным. Когда вы добры, я жду удара. Пожалуйста, будьте холодным. Так проще… так понятнее.
Хенджин замер, чувствуя, как его собственное сердце разлетается на куски. Его попытки быть любящим мужем стали для неё триггером. Для сломленного сознания Эйлин доброта стала предвестником новой пытки.
В ту же секунду из её носа потекла тонкая струйка крови. Это стало её физиологической реакцией на любой всплеск адреналина. Сосуды не выдерживали того запредельного давления, в котором она жила каждую секунду.
— У тебя кровь, — он хотел протянуть салфетку, но вовремя остановился, видя, как она сжимается.
Она сама стерла кровь тыльной стороной ладони, даже не глядя на нее. Она привыкла к вкусу железа во рту. Это стало её новой нормой.
Ночи стали самыми страшными. Когда город засыпал, тени в углах комнаты оживали для Эйлин. Хенджин спал на диване в гостиной, чутко прислушиваясь к каждому звуку из её спальни.
Почти каждую ночь около трех часов тишину разрывал крик. Это был не просто крик — это был вопль утопающего, у которого отнимают последний глоток воздуха.
Хенджин вбегал в комнату и видел одну и ту же картину: Эйлин сидела на кровати, плотно зажмурив глаза и закрыв уши ладонями. Она раскачивалась взад-вперед, выкрикивая несвязные просьбы о помиловании.
— Я всё сделаю! Я буду молчать! Не трогайте их! — кричала она, не видя Хенджина.
Он пытался говорить с ней, называл по имени, но она была в плену своих галлюцинаций. Ей казалось, что её отец и его родители стоят прямо здесь, в темноте, и смотрят на неё, требуя окончательного уничтожения её «я».
— Замолчи, Эйлин, это сон, — шептал он, стоя в метре от неё, боясь подойти ближе, чтобы не спровоцировать новый приступ. — Их здесь нет.
Только через час, когда она окончательно выбивалась из сил, она затихала, проваливаясь в тяжелое, лихорадочное забытье. А Хенджин оставался сидеть на полу у её кровати, охраняя её сон и ненавидя себя за то, что не может прекратить этот кошмар.
Хенджин пытался бороться. Он несколько раз врывался в дом родителей, требуя прекратить это безумие.
— Вы убиваете её! — кричал он отцу. — Она не может дышать, она боится собственного мужа! Неужели бизнес стоит её жизни?
— Жизнь — это разменная монета, Хенджин, — спокойно отвечал отец, не отрываясь от газеты. — Она согласилась на условия. Мы спасли её семью. Это честный обмен. Если она слабая — это её вина. Пусть учится держать лицо. И ты тоже. Твои истерики не делают тебе чести.
— Я заберу её отсюда. Мы уедем туда, где вы нас не найдете!
Мать Хенджина лишь тонко улыбнулась.
— И как только вы пересечете границу, её отец отправится в тюрьму за финансовые махинации, которые мы «внезапно» обнаружим. А её мать лишится медицинской страховки. Ты готов взять на себя смерть её родителей, Хенджин? Готов ли ты, что она до конца дней будет винить в этом тебя?
Хенджин вылетел из их дома, чувствуя, что задыхается. Они продумали всё. Они обложили их со всех сторон, превратив любовь в яд, а преданность — в кандалы.
Вернувшись домой, он застал Эйлин в гостиной. Она стояла у окна, глядя в пустоту. На ней было закрытое серое платье, которое делало её похожей на тень.
— Господин Хван, — произнесла она, не оборачиваясь. Её голос был безэмоциональным, как автоответчик. — Завтра встреча с акционерами. Я ознакомилась с вашими тезисами. Я буду готова к девяти утра.
— Эйлин, не нужно… Я скажу, что ты заболела.
— Нет, — она наконец повернулась. Её взгляд был мертвым. — Если я не приду, ваш отец решит, что я «нестабильна». А нестабильность — это риск для контракта. Я буду там. Я надену маску. Я буду улыбаться.
Она сделала шаг к нему, и Хенджин невольно задержал дыхание. Но она лишь прошла мимо, едва задев его рукав. И снова — капля крови упала на её воротник. Она даже не вздрогнула.
— Пожалуйста, — добавила она у двери. — Перестаньте пытаться меня спасти. Вы только делаете их злее. Просто… будьте моим мужем по контракту. Так мне будет легче пережить то, что от меня осталось.
Хенджин смотрел на пятно крови на сером бархате её платья. В этот момент он понял, что его родители не просто победили — они выжгли в Эйлин всё человеческое. И теперь перед ним была не женщина, которую он любил, а прекрасная, изломанная кукла, которая функционировала только ради того, чтобы другие жили.
Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Если он не мог переубедить родителей, значит, пришло время разрушить саму систему, на которой они стояли. Даже если для этого придется сжечь всю империю Хванов дотла.
Но глядя на дрожащую спину Эйлин, он задавался только одним вопросом: останется ли от неё хоть что-то, когда огонь утихнет?