Глава 7: Беззвучный крик за закрытой дверью
Пентхаус превратился в склеп, облицованный мрамором. После того дня, когда Эйлин бросила Хенджину в лицо слова о «расчете», их жизнь окончательно разделилась на два параллельных измерения, которые никогда не пересекались. Хенджин с головой ушел в работу, стараясь не возвращаться домой до глубокой ночи, чтобы не видеть женщину, которую он теперь считал искусной актрисой.
А Эйлин… Эйлин просто перестала существовать для мира.
Прошла неделя. Эйлин почти не покидала свою комнату. Она заперла дверь изнутри, выходя только на кухню за водой, когда была уверена, что Хенджина нет дома.
Этой ночью, когда город за окном замер под покровом густого тумана, она стояла перед зеркалом в ванной. Она медленно стянула с себя свободную шелковую пижаму. В холодном свете люминесцентных ламп её тело выглядело как карта боевых действий.
Темно-фиолетовый след от удара отца на скуле уже начал желтеть, но на ребрах и предплечьях всё еще цвели жуткие, иссиня-черные пятна. Каждый вдох отдавался резкой болью — отец не жалел сил, когда выплескивал на неё свой гнев. Но страшнее синяков была её худоба. Ключицы выпирали так остро, будто хотели прорезать кожу, а глаза казались огромными впадинами на осунувшемся лице.
Она коснулась пальцами самого большого синяка на боку и зажмурилась.
> «Это цена, Эйлин, — прошептала она себе. — Цена жизни твоей матери. Цена спокойствия твоего отца. Просто глотай это».
>
Она знала, что за ней наблюдают. Родители Хенджина установили новый уровень контроля. Каждое утро ей присылали отчет о состоянии счетов её семьи. Это был поводок. Если она хоть раз покажет Хенджину свою слабость или, не дай Бог, свою любовь — поводок затянется на шее её родителей.
Довольные боги
В это время в загородном поместье Хванов царила атмосфера триумфа. Господин Хван-старший и Пак Чонхо — отец Эйлин — сидели за одним столом, раскуривая дорогие сигары. Сделка была возобновлена, акции поползли вверх, а «проблема» с чувствами наследников была решена.
— Твоя дочь оказалась на удивление благоразумной после твоего... внушения, Чонхо, — усмехнулся Хван-старший, прихлебывая коньяк. — Она теперь тише воды, ниже травы. Хенджин злится, он разочарован в ней, и это прекрасно. Теперь он будет заниматься только бизнесом.
— Она всегда была мягкотелой, — буркнул Пак, стараясь не вспоминать, с каким звуком его рука столкнулась с лицом дочери. — Но она поняла, где её место. Семья прежде всего.
Они были довольны. Они создали идеальный механизм, где человеческие жизни были лишь смазкой для шестеренок капитала. И их не волновало, что в центре этого механизма медленно умирает молодая женщина.
Дни сливались в серую массу. Эйлин перестала включать свет в комнате. Она сидела на полу у окна, глядя на облака, и считала дни до единственного события, которое заставляло её выходить из своей крепости — ежемесячного благотворительного ужина или совета директоров, где присутствие «госпожи Хван» было обязательным по условиям контракта.
Хенджин несколько раз пытался зайти к ней в первую неделю, но, натыкаясь на запертую дверь и холодное «Я занята, уходи», он в конце концов перестал пытаться. Его гордость была задета слишком сильно. Он верил её словам о деньгах. Он хотел верить, потому что ненавидеть её было легче, чем сочувствовать той, кто его «предал».
Наступил день ежемесячного приема фонда.
Эйлин потребовалось три часа, чтобы привести себя в порядок. Стилисты, присланные свекровью, работали над ней, как реставраторы над старым полотном. Плотный слой консилера скрыл остатки синяков на лице. Платье с высоким воротником и длинными рукавами из плотного бархата спрятало изуродованное тело.
Когда она вышла в гостиную, где её ждал Хенджин, он невольно затаил дыхание. Она выглядела величественно. Холодная, неприступная, идеальная. Снежная королева, лишенная сердца.
— Готова? — коротко спросил он. Его взгляд был жестким.
— Да. Машина ждет?
Они не разговаривали в пути. На приеме они играли свои роли безупречно. Эйлин улыбалась нужным людям, цитировала отчеты и выглядела как самая счастливая женщина в мире. Но Хенджин заметил странную деталь: она ни разу за весь вечер не прикоснулась к еде. И каждый раз, когда кто-то случайно задевал её плечо в толпе, она едва заметно вздрагивала, а её лицо на мгновение искажалось от боли, которую она тут же маскировала вежливой улыбкой.
Вернувшись домой после приема, Эйлин надеялась быстро скрыться в своей комнате. Но в коридоре её настиг голос Хенджина.
— Долго ты собираешься это продолжать?
Она остановилась, не оборачиваясь.
— О чем ты, Хенджин?
— Это затворничество. Ты выходишь раз в месяц, играешь свою роль, а потом снова запираешься. Ты похожа на привидение, Эйлин. Тебе настолько противно находиться со мной в одном пространстве без камер?
— Я просто следую контракту, — ответила она, чувствуя, как под тяжелым платьем ноет каждый ушиб. Ей хотелось сорвать этот бархат, который терзал её кожу весь вечер. — Дистанция, помнишь? Тебе ведь так спокойнее. Ты можешь заниматься своими делами, я не мешаю.
Хенджин подошел к ней сзади. Его присутствие заставило её сердце биться чаще, но страх за родителей был сильнее.
— Тебе действительно так важны эти деньги? Твой отец получил свои инвестиции, его бизнес в порядке. Неужели это стоило того, чтобы превратиться в куклу?
— Деньги — это единственное, что имеет значение в нашем мире, Хенджин. Разве не ты меня этому учил?
Хенджин резко развернул её к себе за плечо. Эйлин не сдержалась. Тихий, придушенный вскрик боли вырвался у неё, и она непроизвольно схватилась за бок.
Её лицо мгновенно побледнело, на лбу выступила испарина.
— Что с тобой? — Хенджин нахмурился, его рука всё еще сжимала её плечо. — Я не мог причинить тебе боль таким легким касанием.
— Всё в порядке, я просто... я просто устала, — она попыталась вырваться, но он не отпускал.
В его глазах промелькнуло подозрение. Он видел, как она двигается — осторожно, словно боясь рассыпаться. Он видел, как она бережет правую сторону тела.
— Эйлин, посмотри на меня, — его голос стал опасно тихим.
— Отпусти, Хенджин. Это не твое дело.
— Не моё дело? Ты моя жена, даже если это чертов контракт! Что происходит?
Он потянулся к молнии на её платье, намереваясь понять, почему она так реагирует на прикосновения. Эйлин в ужасе отпрянула, её глаза расширились от паники.
— Нет! Не смей! Хенджин, пожалуйста!
Её паника была настоящей. Не той «расчетливой» паникой, которую он ожидал от стервы. Это был крик человека, которого загнали в угол.
Она вырвалась и побежала к своей комнате, захлопнув дверь прямо перед его лицом. Хенджин остался стоять в коридоре, глядя на свои руки. Он почувствовал через ткань её платья что-то странное... бинты? Или просто пугающую худобу?
Этой ночью Хенджин не пошел спать. Он сидел в гостиной, глядя на записи камер — те, которые он тайно восстановил через своего доверенного программиста, в обход системы отца.
Он начал смотреть записи того дня, когда Эйлин ушла из дома и вернулась «другой».
Он увидел, как она выходила из дома своего отца. Она шла, пошатываясь, держась за стену. Он увеличил изображение. На её лице, еще не скрытом макияжем, был отчетливый след от удара.
Хенджин почувствовал, как внутри него что-то обрывается.
Потом он увидел запись её визита к его родителям. Она стояла на коленях. Она умоляла. Он не слышал слов, но видел её позу — позу человека, который приносит себя в жертву. Видел, как его мать поднимала её лицо, как они заставляли её что-то подписывать.
Всё встало на свои места. Её холодность, её слова о деньгах, её затворничество... Это не был расчет. Это была капитуляция ради спасения других.
— Что же я наделал... — прошептал он, закрывая лицо руками.
Он вспомнил каждое свое жестокое слово. Вспомнил, как игнорировал её болезнь, как верил в её «алчность». Пока он упивался своей обидой, она в одиночку несла на своих плечах тяжесть двух семей, терпя побои от собственного отца и унижения от его родителей.
Эйлин не выходила из комнаты, потому что её комната была единственным местом, где она могла быть избитой, сломленной, но не обязанной улыбаться. Она прятала свои раны от него, чтобы он не пострадал, чтобы его родители не узнали, что она всё еще... любит его.
Хенджин поднялся. В его глазах больше не было льда. Там была всепоглощающая, черная ярость, направленная на тех, кто посмел сломать его Эйлин. И бесконечная, щемящая нежность к женщине, которая заперлась за этой дверью.
Он подошел к её спальне и тихо прижался лбом к холодному дереву.
— Эйлин, — прошептал он, зная, что она, скорее всего, сидит по ту сторону и слышит его. — Я знаю. Я всё знаю.
За дверью послышался тихий, сдавленный всхлип, а затем — тишина. Война только начиналась, но на этот раз Хенджин не собирался быть инструментом. Он собирался стать щитом.