Глава 5: Золотая петля
Если раньше пентхаус казался Эйлин музеем, то теперь он превратился в изощренную камеру пыток. Стеклянные стены, сквозь которые был виден весь Сеул, больше не дарили ощущения свободы — они лишь напоминали о том, что за каждым её движением наблюдают.
Хенджин погрузился в работу с головой, стараясь заглушить странное чувство беспокойства, которое грызло его изнутри после того, как Эйлин отгородилась от него стеной вежливости. Он думал, что добился своего. Но он не знал, что, пока он подписывает контракты в офисе, его родители методично уничтожают то немногое, что осталось от души его жены.
Госпожа Хван стала частым гостем в их доме. Она приходила без предупреждения, всегда в сопровождении своего секретаря, который фиксировал каждое «нарушение» Эйлин.
— Снова рисуешь, Эйлин? — Мать Хенджина брезгливо коснулась кончиком туфли мольберта, который Эйлин осмелилась выставить на террасе. — У тебя есть время на мазню, пока бизнес твоего отца висит на волоске? Вчера их акции упали еще на три пункта. Один мой звонок в банк — и к вечеру твой отец будет подписывать документы о банкротстве.
Эйлин стояла перед ней, опустив голову. Кисть в её руке дрогнула, оставив на холсте некрасивое багровое пятно.
— Простите, госпожа Хван. Я сейчас же всё уберу.
— Убери это в подвал. И чтобы я больше не видела этого мусора. Жена Хван Хенджина должна заниматься благотворительностью и самообразованием в сфере управления, а не пачкать руки краской. Ты — лицо семьи. А у этого лица не должно быть лишних интересов.
Эйлин молча сложила краски. Внутри неё что-то с тихим хрустом сломалось. Это хобби было её единственной отдушиной, последним местом, где она могла быть собой. Теперь и оно было под запретом.
Родители Хенджина действовали филигранно. Они не били её физически — они били по самому больному. Каждое её слово, сказанное мужу, каждое проявление инициативы рассматривалось под микроскопом.
— В прошлый раз ты приготовила Хенджину ужин, — сказал господин Хван-старший во время одного из своих ледяных визитов. — Это выглядит жалко. Ты напоминаешь прислугу, а не леди. Если ты еще раз позволишь себе подобную «заботу», я расценю это как попытку манипуляции моим сыном через чувства. А за манипуляции я караю разрывом инвестиционного пакета твоей семьи. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя мать оказалась на улице на старости лет?
Эйлин проглотила комок, стоявший в горле. Гордость, которую она пыталась вернуть, была окончательно раздавлена этим бетонным плитам обязательств.
— Я поняла вас. Я больше не буду... проявлять инициативу.
— Вот и славно. Будь пустой, Эйлин. Тихой, пустой и удобной. Это всё, что от тебя требуется.
Когда Хенджин возвращался домой, он заставал лишь тихую тень. Кухня, где раньше пахло специями и домашним уютом, теперь была стерильно чистой. Заказы из ресторанов, принесенные курьерами, заменяли всё.
Эйлин больше не ждала его у окна. Она даже не выходила встречать его. Если они сталкивались в коридоре, она прижималась к стене, опуская глаза, словно боялась, что само её присутствие может вызвать его гнев или, что еще опаснее, внимание его родителей.
Однажды вечером Хенджин зашел в её комнату без стука. Он хотел обсудить предстоящий прием, но замер на пороге. Эйлин сидела на кровати, просто глядя в одну точку. В комнате было темно, только свет из коридора падал на её бледное лицо.
— Эйлин? Почему ты сидишь в темноте?
Она вздрогнула так сильно, что едва не упала. В её глазах промелькнул такой первобытный страх, что Хенджин непроизвольно сделал шаг назад.
— Прости... я... я просто задумалась, — быстро прошептала она, вставая и поправляя платье. — Тебе что-то нужно? Отчет? График?
— Мне не нужен отчет, — Хенджин нахмурился, вглядываясь в её осунувшееся лицо. — Ты совсем не ешь? Ты стала еще тоньше. И где твой мольберт? Я давно не видел, чтобы ты рисовала.
Эйлин сжала пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Она вспомнила утренний звонок от отца, который дрожащим голосом благодарил её за то, что «господин Хван продлил кредит». Цена этого кредита — её молчание.
— Мне надоело рисовать. Это было детское увлечение, — ответила она механически, заученными фразами. — И я не голодна. Если это всё, я бы хотела лечь спать.
Хенджин подошел ближе. Он хотел коснуться её руки, почувствовать ту теплоту, которая была между ними той ночью, когда ей было плохо. Но как только он поднял руку, Эйлин инстинктивно отшатнулась, втянув голову в плечи.
Этот жест ударил Хенджина сильнее, чем любое оскорбление.
— Ты... ты боишься меня? — его голос прозвучал хрипло.
— Я просто соблюдаю дистанцию, Хенджин. Пункт семь. Как ты и просил.
Она говорила это безжизненным голосом, в котором не осталось ни любви, ни обиды — только бесконечная, серая усталость. Она стала именно такой, какой её хотели видеть его родители: идеальной функцией, лишенной человеческих черт.
Стеклянная клетка захлопывается
Хенджин вышел из её комнаты, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Но на кого? На неё? Или на самого себя, за то, что он сам построил эту клетку, а его родители лишь заперли замок?
Он прошел в свой кабинет и налил себе виски. Его взгляд упал на скрытую камеру наблюдения в углу гостиной. Он знал, что его отец имеет к ней доступ — это было частью «системы безопасности семьи». Раньше он не придавал этому значения. Но теперь...
Он начал перематывать записи за последние несколько дней.
То, что он увидел, заставило его кровь заледенеть. Он видел, как его мать заставляла Эйлин выносить мольберт. Видел, как отец стоял над ней, пока она плакала, заставляя её подписывать какие-то бумаги. Видел, как она часами сидела неподвижно, боясь даже прикоснуться к вещам в собственном доме.
Она не разлюбила его. Её просто методично уничтожали от его имени.
Хенджин смотрел на экран, где Эйлин на записи сидела на полу в кухне ночью, обхватив себя руками и беззвучно раскачиваясь из стороны в сторону, не смея даже издать стона, чтобы не привлечь внимание. Она «глотала» свою боль, потому что цена её крика — крах её родителей.
Стакан в руке Хенджина треснул. Кровь из порезанной ладони капнула на дорогой ковер, но он этого не заметил.
Жестокость, о которой он «задумался» по совету родителей, обернулась против него самого. Он хотел послушную жену по контракту? Он получил её. Но вместе с этим он потерял единственного человека, который любил его не за фамилию и не за акции.
Той же ночью он снова вошел к ней. На этот раз он не спрашивал разрешения.
Эйлин спала, но её сон был тревожным. Она что-то шептала, металась по подушке. Хенджин сел на край кровати и осторожно взял её за руку. Она была ледяной.
— Прости меня, — прошептал он, прижимая её ладонь к своим губам. — Я был слеп.
Эйлин открыла глаза. Увидев его так близко, она снова попыталась отстраниться, но он крепко держал её.
— Хенджин, нельзя... они увидят... — её голос дрожал от ужаса. — Акции... папа... пожалуйста, уйди.
— Плевать на акции, — отрезал он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то заставил её влюбиться. — Пусть они забирают всё. Я больше не позволю им делать из тебя призрака.
— Ты не понимаешь, — она заплакала, и эти слезы были полны отчаяния. — Они расторгнут контракт. Они уничтожат всё, что мне дорого.
— Они не смогут уничтожить нас, если мы перестанем играть по их правилам, — Хенджин притянул её к себе, насильно заключая в объятия. — Завтра мы уезжаем. Только ты и я. Подальше от камер и их контроля.
Эйлин замерла в его руках. Она хотела верить, но страх, вбитый в неё за последние недели, был сильнее. Она знала своих свекров. Она знала, что за этим последует война.
— Они убьют нас, Хенджин, — прошептала она в его плечо.
— Пусть попробуют, — его голос был полон холодной, смертоносной решимости. — Они думали, что я их инструмент. Они ошиблись. Я — их самый страшный кошмар, если они посмеют коснуться того, что мне дорого.
В ту ночь в пентхаусе Хванов контракт был окончательно разорван. Не на бумаге — в сердце мужчины, который наконец понял, что империя без любви — это всего лишь груда холодного камня.
--------
Я обещал... В следующей главе будет хуже... надеюсь вы меня простите.