Любить по-гречески

«Пока Земля еще вертится, Господи, твоя власть!

Дай рвущемуся к власти, навластвоваться всласть,

Дай передышку щедрому, хоть до исхода дня.

Каину дай раскаяние... И не забудь про меня.»

Булат Окуджава.

Мы никогда не говорили о женитьбе. Точнее, мы не поминали брак хорошим словом, потому что у обоих уже был не самый приятный опыт. Поэтому мы решили, что будим эдакими «вечными любовниками», и я уверенна, что у каждого из нас были свои причины не менять этот статус. Я все еще не доверяла самой себе. Хотя Арис был для меня загадкой, я очень боялась, что когда разгадаю её, а это обязательно случится, он перестанет быть мне интересен. А пока, он был похож на пруд полный сюрпризов, в то время как я, скорей всего, была для него озером с прозрачной водой, поскольку все мои эмоции всегда были написаны у меня на лбу.

Первое, что я сделала после крещения — это оформила Кристине российское гражданство. Мне не важно было количество профессорских генов в ДНК моей дочери, я считала её на сто процентов моей. Поэтому, я в любой момент была готова к побегу. Где-то подсознательно я, конечно, верила в то, что должен быть другой вариант жизни, пусть даже основанный на хрупком равновесии. Мне очень хотелось, на этот раз, правильно просчитать свои способности и не выходить за их пределы.

Арис, то ли окрыленный новой жизнью, то ли, наоборот, чтобы отвлечься от нее, решил открыть свой лазерный центр по лечению офтальмологических заболеваний.

— Кроме того, что я мечтал о втором ребенке, я всегда хотел открыть свою клинику, — пояснил он мне, — тем более теперь, когда будет кому ее оставить. Я все сделаю для того, чтобы моя младшая дочь смогла поступить в медицинский институт! С Клео мы почти не занимались, она росла с бабушками, а мы с женой — каждый строил свою карьеру. Это была большая ошибка, и Бог дал мне Кристину, как второй шанс.

Лазерный центр стал для наших отношений, как эрготерапия для алкоголиков. Нам срочно надо было избавиться от привычки ругаться. Мы уже начинали получать наслаждение от нескончаемых ссор и превращались в мазохистов. Я занялась разработкой сайта и продвижением рекламы клиники во всемирной сети. У нас настало временное затишье.

Внезапно заболел его отец Ахилей. Двухстороннее воспаление легких девяносто двух летний мужчина (только так, а не иначе было единственно возможным его называть) подхватил не сидя на сквозняке перед открытой форточкой, а в поездке на остров Крит, со своими приятелями и приятельницами из «Центра Поддержки Пожилых Людей», в котором он являлся председателем. Не обратив внимания на запрет врача, Ахилей поехал на экскурсию, где с такими же «вечно молодыми» кириосами и кириями (дамами и господами — пер. с греч.) выплясывал Сиртаки и Зейбекико. На следующий день после возвращения у него поднялась температура и стало тяжело дышать. Скорая и сын приехали одновременно, и он был отправлен в реанимацию, из которой больше не вернулся. Последними словами, сказанные им врачу были: «Помогите мне, доктор, я еще не нажился!»

На похоронах было очень много народу, в том числе и коллеги покойного из Стамбула — Константинополя. Ангелине и Арису весь день приходилось общаться с людьми, постоянно прибывавшими, чтобы проводить в последний путь, для кого-то уважаемого, а для кого-то любимого человека. Все держались тихо и благородно, никто не давал волю выхода чрезмерной скорби прилюдно. Я старалась быть, как можно незаметней, но это было бесполезно и бессмысленно; к сожалению, любопытные взгляды клеились ко мне со всех сторон, а некоторые, более смелые, сами подходили ко мне, чтобы напрямую представиться и познакомиться. Я посчитала правильным не придавать этому значения, в конце концов, подобная невидаль в моем лице была понятна.

Арис совсем осунулся и стал еще раздражительней. Только работа и приносила ему радость.

Его друзья разделились на два лагеря: те, которые жалели Стеллу и осуждали Ариса и те, которые предпочли с нами дружить. Когда нас приглашали на светские мероприятия, в основном это были свадьбы детей или крестины внуков, для меня эти дни были еще одним стрессом. Я металась по дому, в поисках подходящего наряда, пытаясь замаскировать свой возраст. Но как бы я ни пыталась, никакие наряды и прически солидности мне не прибавляли. Я даже научилась делать на голове «бублик Ларисы Ивановны», и накидывала на платье шаль, но все равно, жены врачей опасливо тянули за локти своих мужей, чтобы ненароком их не «увела росида» из-под носа. Были и такие, которые приходили в гости, чтобы посмотреть на меня, как на ручную обезьянку, которую завел себе многоуважаемый профессор и завидный жених. Оказалось, что его развода ожидали несколько лет пара особ, работающие в персонале больницы и тихо скулившие, мечтая заполучить врача. Получается, что я «влезла без очереди» и тем самым нажила себе неожиданных врагов. Поэтому поглазеть на меня, под разными предлогами, приходили все, кому не лень. Однажды мне приснилось, что все они обступили меня в круг, который все время сжимался, и я почувствовала, как превращаюсь в хомячка, который пытался убежать на коротеньких лапках. Не найдя выхода, я зажмурилась, подумала, будь что будет и... наделала лужу на ковре.

Моя уверенность в себе с каждым днем разлеталась на мелкие кусочки, а настроение падало, как сбитый самолёт. Но у меня ещё был парашют! И это была моя дочка. Только с ней я могла быть самой собой. Нет, я была супер-собой! Мы не отрывались друг от друга ни днем ни ночью, и вместе «воротили горы», когда рисовали картины, лепили пельмени или учили стихи на двух языках. Кристина срывала аплодисменты и дикий восторг не только у профессора-папы, но и у родственников и друзей. Дочурка была неприхотлива в еде, не требовала особого режима и могла за минуту завоевать любое сердце. Внешне, она очень была похожа на свою старшую сестру, только у Клео глаза были карими, а у Кристины светло-голубые, как чистое греческое небо. Сестрички обожали друг друга, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте и то, что не жили под одной крышей. В четыре года Кристина пошла в подготовительную группу частной школы, и я совсем заскучала. Все мои подруги, как мантру повторяли: «все то у неё есть, и вилла шикарная и бассейн и прислуга», а я думала, как выжить, когда все есть и не сойти с ума? Меня сопровождали даже в супермаркет, а про выход с друзьями вообще речи не шло.

— Если ты хочешь сесть на диету, самое глупое, что ты можешь сделать, это пойти в кондитерскую. Рано или поздно, пирожное окажется у тебя в руках и ты его съешь.

Арис всегда говорил метафорами, причем взятыми у себя из головы.

— Но я не собираюсь ни с кем знакомиться, у меня же дочь, в конце концов, и ты!

— Не сомневаюсь, только вот это от тебя не зависит. Знай, женщина, не сопровождаемая мужчиной, как коза с колокольчиком на шее, обязательно притянет чей-нибудь взгляд своим звоном. И потом, тебя могут увидеть мои коллеги, которые, уверен, не замедлят поделиться сплетней со своими женами. Ну скажи, тебе нужно чужое злорадство?

— Еще раз повторяю, даже если меня увидят сидящей с подругами, ничего такого...

— И я тебе повторяю, только уже в последний раз! Без меня ты никуда не пойдешь, тем более вечером и тем более со своими русскими друзьями! Где Олеся, там и Костик, там и остальные голодные кобели из Грузии! Да они только и ждут все, когда ты от меня сбежишь!

— Но мы столько лет дружим, они никогда не пытались...

Я закусила язык, вспомнив почти умоляющий взгляд Костика.

— В общем так: иди на все четыре стороны, я не собираюсь держать тебя насильно, дверь открыта. Только назад ты не вернешься, так и знай. Я сниму вам с ребенком квартиру и буду полностью содержать. Но делить тебя я ни с кем не собираюсь, даже чисто гипотетически. Мне дорог мой сон и моё здоровье! Я хочу вырастить и выучить достойно свою дочь, а не хвататься за сердце каждый раз, когда ты будешь выходить из дома! Так что выбирай. Теперь твоя очередь!

«Не надо говорить, что мне делать, чтобы я не сказала, куда тебе пойти!» — заорала я про себя во все горло, а вслух прошипела:

— Прекрасно! Я остаюсь, но то, что ты будешь иметь рядом с собой, тебе не понравится!

И ушла реветь в спальню. Он, как всегда, не пошел за мной и не пытался заговорить первым. Только при каждом удобном случае заглядывал в глаза, проверяя, успокоилась ли я или надо еще подождать. Рано или поздно меня попускало, и я шла мириться. Да будут ссоры на земле, если после них такие перемирия! У нас в отношениях начиналась золотая пора, жаркое лето и абсолютное счастье. Мы вели себя, как дети: то подолгу смотрели в глаза, то, втихаря, пощипывали друг друга в неприличные места. Мы смеялись, шутили и были безгранично влюблены друг в друга. А потом начиналось все сначала.

Мы могли поссориться из-за неправильно приготовленной сёмги или пережаренного стейка (он еще и оказался прекрасным кулинаром, видите ли! А еще садовником, художником и душой компании!) По его мнению, всему меня надо было учить. А я была гордой и сильно обидчивой. Меня очень легко было расстроить, Но хирург был безжалостен.

— Ты ведешь себя, как ребенок! Именно поэтому к тебе в предыдущей семье и обращались, как с маленькой девочкой! Запомни, каждый имеет то, чего заслуживает!

— Я не заслуживаю такого твоего отношения к себе!

— Правильно, ты меня еще не заслуживаешь!

И я опять убегала в спальню реветь.

Каждый раз, когда мы спорили, чувства во мне кипели, как бурная река, а он заливал их ледяным водопадом, с силой прибивающим меня к земле. В глубине души, я всегда знала, что он прав, но не могла остановить сопротивление бурлящее внутри. Я уезжала в Грецию из России за освобождением, раскрепощением, выходом за рамки, а попала в одиночество, сдержанность, самоограничение и аскетизм. Только постепенно я стала понимать, что для меня, это единственно возможное будущее. Арис же понял это сразу и принялся за нелегкую работу, ради спокойного будущего тянуть меня из болота моих же амбиций. Иногда я сдавалась и, не имея возможности дальше сопротивляться, волоклась за ним.

В дни перемирия, провожая своего профессора на работу, я разглаживала руками несуществующие складки на его пиджаке, нежно целовала его и думала об одном: получится ли у меня когда-нибудь стать идеальным винтиком в его идеальной машине? Закончилось то время, когда с меня сдували пылинки. Теперь это было моей прерогативой. Я хотела стать ему музой или хотя бы другом. Часто я казалась сама себе пустой и мелочной. Я забыла что такое бессознательные мысли. Я постоянно контролировала себя, следя за его взглядом, настроением, боялась сказать или сделать что-то не так, или не вовремя. Решение было принято, в первую очередь, в пользу счастливого будущего нашей дочери, которая безгранично любила своего отца, и любовь эта была взаимной. И у меня просто родилась надежда, что я смогу его изменить.

Одним прекрасным утром, когда мы наслаждались семейным завтраком под еще сонным летним солнышком, Кристина сосредоточенно намазывала ореховое масло на блинчик, а я тянула из трубочки любимый холодный кофе, Арис спросил:

— Хотите поехать на остров?

— Очень! — сказали мы с дочкой одновременно.

— Можете выбрать любой, но я хочу вам предложить Санторини.

Кристина перевела на меня взгляд, она всегда так делала, когда затруднялась с ответом, чтобы я решила за нас двоих.

— Санторини — это один из белых островов с голубыми куполами, как на открытках?

— Именно так.

— Я никогда не видела «белую Грецию», и очень бы хотела там побывать!

— И я никогда не видела белую Грецию! — сделав большие глаза, повторила дочь, — Хочу в белую Грецию! Пааап!

— Вот и хорошо. Значит, решено, через две недели вылетаем.

Это было самое восхитительное место на земле!

Я думаю, что на Санторини родилась вечная любовь.