Любить по-гречески

«Не следуй по тропинке. Идя там, где её нет, ты сам проложишь тропинку».

Пословица народа Акан.

Чувство контроля над своей жизнью — это иллюзия. Все может измениться за одну секунду. То, что совсем недавно было милым, родным, незаменимым, внезапно становится чужим, незнакомым, дурно пахнущим. Милые слабости теперь стали страшными недостатками, раздражающими и невыносимыми. Яннис оказался в трудной ситуации. Если раньше я ныла, хочу ребенка, не упуская возможности указать ему на очередную беременную или тыкнуть носом на фото в журнале, где счастливый отец нежно подпирает младенческую попку, то теперь я каждый вечер отворачивалась к стене, пожелав ему спокойной ночи. Раньше я боролась за право быть настоящей, пусть и девятнадцатилетней, женой и достойной невесткой. Не приемной дочерью или девочкой, которую растят, подгоняя под свои нравы и привычки прежде, чем дадут ей бразды правления семьей и право стать матерью. А пока она растет, думали мои «приемные родители», пусть погуляет, а мы тем временем в казино поиграем, да на диванчике полежим. Я по-своему боролась за равенство, стараясь не ныть, не навязывать свое мнение, глядя на происходящее, даже когда подозревала, что дело не в менталитете страны, а в индивидуальных особенностях конкретной семьи. Кажется, план моей свекрови вышел из-под контроля и зашел в тупик. Моему мужу, по сути, самому теперь приходилось бороться за восстановление равенства, потому что я сильно начала морочить ему голову. То во мне просыпались невыносимые чувства стыда, предательства, неблагодарности, свинства и жалости. В эти моменты, я устраивала романтические вечера, интим при свечах (часто сопровождающийся фоном футбольного матча в телевизоре за моей спиной) с мечтами о счастливом совместном будущем. При этом, я подсчитывала «опасные дни», свято веря в то, что ребенок спасет наш брак и отвлечет меня от мыслей о другом мужчине (и о последующих мужчинах в принципе). Я бросила принимать противозачаточные таблетки, брала «быка за рога», в прямом смысле слова и переставала отвечать на сообщения Адриано. То, в моменты полного одиночества, когда, в выходные дни я оставалась одна со свекром дома, а мой муж со свекровью уже вторые сутки просиживали за столом «Блэк Джека», я, сидя в позе «лотоса» перед экраном компьютера открывала свою почту и взахлеб читала письма из Коста Рики. Там было жарко: фото кольца, свадебного платья, предлагаемые имена будущих детей, названия школ, куда они будут ходить и точки на карте — приблизительный маршрут наших путешествий на ближайшие сто лет. Я разрывалась между желанием «иметь все» и страхом «все потерять». Мне казалось, что я могла бы жить с ними обоими, если бы законодательный и моральный кодекс это позволял, настолько милыми моему сердцу они были.

Однажды Яннис мне рассказал о том, что у него на острове Самос есть земля, случайно приобретенная во время его службы в армии на этом острове. И у него появилась идея: съездить посмотреть, в каком состоянии она находится, нет ли поблизости церкви, поскольку его мечта, как оказалось, построить там бар (а наличие церквей в радиусе трех километров — серьезная тому преграда). Остров довольно туристический, и можно было бы хорошо заработать. Плыть, около суток, и паром отходит прямо из Салоников. Билеты не дорогие, поскольку не сезон, так что, отчего же и не поплыть?

— Агапи му, тебе понравится! Только ты, я и мама! — с горящими глазами закончил он.

«Ну конечно! Супер! Мама же никогда не была на Самосе! И на корабле, скорей всего тоже не плавала.» — мысленно закончила я.

— А бабас? — спросила я, — Мы его не возьмем?

— Бабас не хочет, — у него простатит разыгрался, он останется дома.

— Я думаю, мне стоит остаться с ним, как же мы его одного да еще и с простатитом оставим? — поспешила я предложить свою заботу, пытаясь вспомнить, что бы этот медицинский термин мог значить.

— Какая у нас заботливая невестка! — встряла свекровь, — Теперь я со спокойным сердцем могу ехать!

Все решилось за пару часов. Узнали время отплытия, собрали чемоданы и поехали в порт.

И мы остались вдвоем с бабасом Александросом.

Сидим мы как-то, ужинаем приготовленный мной шедевр, борщ по-украински (кроме свекра никто его не ел), и тут он, отхлебнув внушительный глоток узо, говорит:

— Странный у меня сын. Никуда тебя не водит, сидит перед своим телевизором. Вот когда я был молодой, я Анастасию мою каждый день, то в кино, то в ресторан, то на пляж, то на танцы! Везде вдвоем. Я ревнивый был, как представлю ее без сопровождения, как на нее молодые шмели слетаются, так кровь в жилах закипала! Яннис же совсем другой, в мать пошел. Если бы я был на его месте и у меня была бы такая молодая и красивая жена, я бы ее даже в супермаркет боялся одну отпускать, ей богу! И как ты терпишь? Я ему как-то сказал один раз, что если Таня тебя бросит, будет права! Я буду на ее стороне, так и знай!

У меня капуста в горле застряла, ни туда и ни сюда, где-то между голосовой связкой и гортанью. Хотя это было даже к месту, как на это прикажете реагировать? Уж лучше подавиться (или удавиться) после таких речей. А может он меня специально на чистую воду выводит, на признания раскручивает? Я с немалым трудом проглотила — таки капусту и решила запить партизанскую немоту стаканом узо. А тот, тем временем, налил себе еще стакан, хлебнул и продолжил:

— Но я тебе, нифýла му (невесточка моя — пер. с греч. (прим. авт..)) скучать здесь не дам! Завтра пойдем в гости к Апостолису, он нас зовет к себе домой на обед. С сегодняшнего дня готовит!

Апостолис был тем слепым Могиканом-долгожителем из Африки, другом по казино, щедро проматывающий африканское состояние в рулетку, и рестораны, а на досуге на девушек по-вызову.

Стол был шикарный, в лучших греческих традициях, и я осмелилась вслух засомневаться в том, что такое возможно приготовить вслепую, в полном смысле слова.

— Лара! — крикнул вдруг Апостолис, и на пороге появилась женщина в фартуке и тапках.

Мы с Александросом застыли с вопросами в глазах.

— Знакомьтесь, это Лара, она из России, — обращая свой слепой взгляд в мою сторону, представил он.

— Здравствуйте, — поприветствовала я женщину бальзаковского возраста, замеревшую в проеме и покрасневшую, как девушка на выданье, — Таня, очень приятно познакомиться.

— О! Какой сюрприз! Я — Лариса Ивановна. Как приятно услышать родную речь! Господи, Танечка, а ты как здесь? Откуда вы знакомы с этим похотливым чудовищем?

— Он друг семьи моего мужа, а это мой свекор, Александрос, — представила я бабаса опередив «чудовище».

— Значит это вы приготовили всю эту красоту? — скорей утвердительно, чем вопросительно сказала я Ларисе Ивановне, предпочтя проигнорировать неожиданное определение нашему семидесятилетнему другу.

— Оох, это долгая история! — вздохнула женщина и опустила глаза.

После обеда я помогла собрать со стола, и мы пересели на диваны за журнальный столик пить кофе. Вдруг Лара, едва коснувшись моей руки, тихонько спросила:

Интересно, а все греки такие похотливые?

Я округлила глаза, а она продолжила:

— Это я дура, на старости лет жизнь свою устроить решила, сказки захотелось, климата теплого. Да и друга, по жизни вместе пойти. Кто ж знал, что они в этом возрасте такие... бесстыжие! А я всю жизнь учителем химии проработала, уважаемым человеком для всех была между прочим! А он! Да за кого он меня принимает!

Мне стало смешно и грустно одновременно. Прямо кадр из фильма «Мимино» про «Ларису Ивановну хачу!».

Я представила на ее месте свою маму, или даже бабушку, к которой пристает старый слепой грек, пусть он будет хоть Онасисом! В те далекие времена, когда всем с детства внушали, что девочка, желающая секса — это плохая девочка, русские мальчики тоже вели себя соответственно. И если у нас подойти к женщине солидного возраста, а тем более учительнице химии, хотя бы с намеком на непристойное предложение, считается верхом непорядочности, то в Греции все с точностью до наоборот. Грек считает делом чести соблазнить респектабельную особу. Никогда, со времен Гиппократа и до него, даже самый скромный и порядочный грек не предаст осуждению этот, самый что ни на есть, естественный акт. Для греков секс — это дар богов человечеству, и они до последнего вздоха будут наслаждаться этим даром. Более того, они уверенны в том, что стыдно НЕ предложить даме разделить с ним ложе, что это будет неуважительно, по отношению к ней, и она даже может подумать, что он (о боже!) не действенен, не активен, не пригоден! Да, он стар, но он ещё — супер стар!

Дети воспитываются не на «Винни-Пухе», а на самой адюльтерной мифологии в мире. Тем не менее, у них часто крепкие семьи с минимальным употреблением слова «нельзя» и максимальным «живем один раз». Потеряв свою половинку, они поплачут над ней ровно столько, сколько положено по этикету и не замедлят обзавестись новой, вне зависимости от их возраста, внешности и бытовых факторов. И если из других холодных европейских регионов стайки туристок слетаются на греческие курорты, именно «за этим», с нами же местные Аполлоны проявляют особое терпение. Чтобы отогреть и одарить мужской силой наших замороженных северных дев, требуется не мало усилий и терпения. Только одно им невдомек: ежели ты приехала искать счастие, и конкретно в лике мужском, что же ты нос-то воротишь? Гляди я какой Амур, ого-го!

А первым Амуром на районе себя считает каждый грек без исключения.

И как прикажете мне все это объяснить тургеневской героине с аккуратным бубликом, закрученным на затылке и бередящей шаль на опущенных от горя плечах?

— Может он просто, как говорится, не ваше? — попыталась подбодрить ее я, — может ходит где-то ТОТ, кто еще скрасит ваше одиночество?

— Ох, не знаю! Видела бы ты, как мы готовили! Я языка не знаю, он не видит, пальцем тычет, злится! А сколько всего выбросили, из-за того, что ему, то на вкус, то на запах не понравилось! Уборка ему моя тоже не нравится, ходит туда-сюда, ладошкой по поверхностям проводит и головой качает, а потом эту свою ладошку мне под нос сует. В общем ни в чем я ему не угодна!

— Так вы к нему убираться устроились? А я уж грешным делом подумала...

— Ну, сначала да, а потом вижу, одинокий он, ни родственников ни детей, а я вдова... Вот и стала намекать... Откуда же мне знать, что он, — она прижалась к моему уху и, плотно прикрывшись ладонью прошептала, — о-за-бо-ченный!

Я не знала, чем помочь бедной химичке, и не была уверенна, стоит ли. Самой бы кто помог, заблудилась в двух соснах. А она продолжала шептать с придыханием и теребить шаль.

— А ты знала о том, что у него племянник есть, который все его наследство получить хочет, поскольку является единственным родственником? Он тунеядец и хам, к дядьке почти не заходит, только по-телефону о здоровье справляется, в смысле, узнать, дышит ли еще. А у меня дети, внуки... Да я бы ему жизнь продлила бы, ухаживая за ним... Только бы руки не распускал, извращенец!

Ах, вот где собака порылась! Химичка аж раскраснелась. И звуку прибавила. Уголок шали превратился в жалкую тряпочку. На землю ее вернул «извращенец», который обратился ко-мне:

— Дочка, я хочу тебе сделать подарок. Я привез из Африки несколько картин, написанные углем и натуральными красками на красном бархате. Скажи Ларе, чтобы принесла из кладовой, они белой простыней перемотаны.

— Что вы что вы! — запротестовала я, — не стоит!

Уж очень мне не хотелось начинать овладевать наследством еще живого Апостолиса прямо на глазах у несостоявшейся невесты.

— Что хочет этот старый хрыч?

— Он хочет, чтобы вы принесли картины из кладовки в белой простыне, — сказала я, стараясь не смотреть ей в глаза.

Лариса Ивановна резко встала и церемонно продефилировала к коридору, откуда через пару секунд стали раздаваться странные звуки: щелк, бам, бум, дзынь!

— Сига — сига! (осторожно! — пер. с греч.) — заорал Апостолис так, что я подпрыгнула на диване.

— Вам помочь? — крикнула я.

Ответа не последовало. Через минуту, пыхтя, как самовар, раскрасневшаяся и с выбитой из бублика прядью, вошла Лариса Ивановна с тремя картинами под мышкой. Апостолис рукой велел снять белую ткань. Картины были шикарные. На одной был изображен горящий лес. Я не могла оторваться от полотна, по телу побежали мурашки. Красный бархат передал весь ужас пожара. Ярко-желтые языки пламени и обгоревшие деревья, с которых ветром сбивались жженые листья, на глубоком пурпурном фоне, заставили моё сердце сжаться от страха. С другой картины на меня смотрела молодая африканская женщина с едва прикрытой платком головой и ослепительными белками в черных как угольки глазах. Ее взгляд был настолько живым, что казалось она смотрит прямо на меня. Пухлые вытянутые вперед губы имели темный контур, но давали ощущение натуральности, без грамма помады, и какой-бы то ни было, косметики на ее бархатном лице. Платок, напоминающий скорей тонкое покрывало, был как-бы второпях, накинут на голову и спадал с полуобнаженного тоненького плечика, открывая вздернутый кверху сосок на маленькой груди. Она была прекрасна!

— Красивых женщин там нет, — сказал Апостолис и глубоко вздохнул, — она одна была такая на два десятка деревень. Красота в их понимании есть нечто совсем иное, и эта девушка не считалась даже симпатичной!

— Какая мерзость! — тихо прокомментировала свой взгляд на портрет Лариса Ивановна и покосилась на задумчивые слепые глаза старика, в которых отражалась грусть от воспоминаний.

Я перевела взгляд на третью картину. Это был тоже портрет. Только девушки — подростка. У нее из головы торчало множество коротких косичек, и она была похожа на инопланетянку с антенками. На худеньком обнаженном теле красовались два шарика, ничем не прикрытой девичьей груди. Взгляд, с такими же яркими, как у ее соседки белками, был абсолютно отрешенным, как будто нагота ее совсем не смущала, а наоборот, была единственно естественным состоянием.

— И долго мне держать еще эту срамоту? — вывел меня из транса бархатной горячей Африки ледяной, как айсберг в океане, голос учительницы, — Давай уже накрою да унесу в кладовую, где им и место. Лес ничего, но то же не шедевр. Они Репина не видели!

— Они невероятные, кто автор? — спросила я Апостолиса.

— Я, — выдержав минутную паузу, произнес он и улыбнулся уголком рта.

— Вы? Вы рисуете?

— После того, как я ослеп, только в фантазиях. Там у меня была галерея и очень много натурщиц. Я им хорошо платил, и они могли сидеть по несколько часов не шевелясь. Потом нас подожгли. Я еле успел выскочить! Восстание чернокожих против белых. Они жгли магазины и дома своих хозяев в основном ночью. Мы, греки, и другие европейцы потеряли почти все! Эти картины и еще те, что висят у меня на стенах мне принесла мать натурщицы в аэропорт. Ее дочь сгорела заживо в моей галерее, пытаясь спасти бархатные полотна. Я не знал, что она была внутри...

Он говорил все тише и тише, опуская все ниже лысую изборозденную шрамами, голову. Было понятно, что половина его сердца осталось там, в дикой Африке.

— Что он говорит? — выдохнула мне в ухо Лариса Ивановна, — Он меня выгонит, да?

— Нет нет, что вы, не выгонит! Вы только проявите к нему чуточку терпения, и все будет хорошо. Звоните мне, если что, чаю попьем.

В моей сумке зазвонил телефон. Это была моя новая подруга Даша, с которой я познакомилась летом в разгар туристического сезона.

— Алло, привет, слушай, ты ведь одна, да? Яннис не вернулся еще? Есть предложение пообедать в новой пивной, недалеко от моего дома. Я слышала там такие деликатесы! У меня три часа свободного времени, придешь?

Я знала, что подруга вкалывает на двух работах и посылает деньги в Россию в помощь родителям, сестре и брату. Сама она была хотя «от горшка два вершка», всего полтора метра роста, а ломовая лошадка — какую поискать!

— Я бы с удовольствием, да только из-за стола. Мы тут со свекром у его друга обедали.

— Ну и что, я поем, а ты пиво попьешь, — не сдавалась Даша, — там такое пиво, в жизни не пробовала!

— Ладно, — согласилась я, хотя пива совсем не хотелось. На улице шел ливень, а к нему, как нельзя лучше подошел бы горячий чай и плед.

— Ура! Жду, увидимся!

Она бросила трубку, а я посмотрела на свекра, дремавшего на диване.

— Бабааа, — позвала я его тихонько.

Он вскочил на ноги и вытаращил на всех глаза.

— Что? Где? Пора ехать, да? Я уснул? А что это у тебя, картины?

— Да, Апостолис подарил. Вы не могли бы меня в одно место подбросить?

— Конечно, конечно! Поехали!

Отличительной чертой Александроса, как и его сына, было ненавязчивость. Он никогда не интересовался куда я иду, когда и с кем, считая подобные вопросы дурным тоном. Я была ему за это благодарна. Не передай он этот ген Яннису, моя жизнь в их семье сложилась бы совсем иначе...

Через неделю Лара нашла Апостолиса в ванной мертвым в луже крови под головой. Бедняга подскользнулся и неудачно упал, видимо не успев удержаться за поручень.

— Он был абсолютно голый! Ты представляешь, Танечка, что мне пришлось пережить! Он у меня теперь всю оставшуюся жизнь перед глазами стоять будет! И зачем я только сюда приехала? Что я теперь дома расскажу? — причитала она на скромных похоронах ее несостоявшегося жениха.

За столом сидел необъятных габаритов племянник покойного с матерью и то и дело зыркал в нашу сторону. До меня дошел обрывок разговора:

— Росида путана, ни стыда ни совести, все под чистую, даже картины, все смела! Бедный дядька, бабы его сгубили!

Меня всю покоробило от таких слов, но я решила сделать вид, что ничего не слышала и, опустошив Метаксу, традиционный напиток на похоронах и поминках, вышла из-за стола.

Ларису Ивановну я больше никогда не видела.