38
***
Возможно, дело было в понимании ситуации, случившейся от ментального болевого шока из-за выкидыша, а может и во внезапно пробудившейся силе духа, но Юнги, которому порядком надоело быть написанным жирным шрифтом в блокнотике госпожи Суки-Жизни в столбике с заголовком "жертва", взялся вершить дела государственные, оставленные на потом, чем, кстати, вызвал немалое негодование у более сильного Кима, который уже отвык видеть любимого в таком бодром расположении духа. Прошло полгода с того дня, и парень, уже успевший издать несколько законов во благо империи, смотря по утрам в зеркало напротив кровати, в котором виднелся лежащий среди подушек и одеяла голый, помятый, но такой очаровательный Сокджин, гордо поднимал подбородок вверх. Болезнь даже немного отступила, впрочем, как и нестерпимая боль в груди. Юнги, считавший, что заслужил хотя бы маленькую дольку счастья, верил, что жизнь налаживается.
Что же касается положения Сокджина, Мин приказал перевести его в соседние покои, чем вызвал немалую бурю немого возмущения и негодования. Весь дворец и гарем стояли на ушах, подчиненные блестели глазами полными зависти и тупого непонимания, что заметно так веселило Юнги. Парень видел (а может просто хотел видеть) в своих слугах обиженных, дующих губы детей, которым не дали конфетку, которые не могли и слова против сказать.
Среди всех выделился лекарь: улыбка предательски выдавала его отношение к происходящему, а свет от ямочек на щеках, казалось, был виден в соседнем городе. Он всегда считал Юнги собственным ребенком, поэтому мужчина так трепетно относился к счастью императора, а осознание того, что один лишь он точно знает об истинности Мина не могла не радовать. Стоило выдаться свободному моменту после ежевечернего обследования его превосходительства, как лекарь помимо лекарств приносил в его покои чай и самое вкусное, что найдет на кухне. Сплетничать, конечно, не хорошо, но не обсудить этот вопиющий со стороны этикета и правил инцидент, ужасно злых и обескураженных слуг, завидующих наложниц и еще некоторых по мелочевке они просто не могли, что уж там говорить о личной жизни Юнги.
- так вам не нужна моя помощь в делах постельных? - старший поиграл бровями, поправляя очки.
- хен!
- я же вижу, что вас это беспокоит.
- да... Точнее... В последнее время я часто занимаюсь государственными делами, из-за этого задерживаюсь до поздна, поэтому ночью передо мной стоит выбор между...
- сном и тем, что стоит помимо выбора? - мужчина как ни в чем не бывало отхлебнул чай.
- а-а-а, хенним, Вы неисправимы, - Юнги зарделся, сам приставил чашку к лицу, лишь бы скрыть смущение, - но да, так оно и есть. Я знаю Сокджина, он мешать не будет, но он скучает по мне, - парень прикусил губу.
- я пропишу вам пару дней выходных. Думаю, вы хорошо поработали за эти полгода, и двое суток отдыха вы заслужили.
- правда? - глаза юноши загорелись.
- правда. Только хватит ли вам два дня? - мужчина снова хмыкнул, бросив хитрый взгляд на младшего.
- ХЕН! - Юнги закрылся кулочками, отворачиваясь совсем от смеющегося лекаря.
***
Они прошли в самую глубину сада, где среди роз и ирисов под небольшим навесом беседки находился м
такой же небольшой, скрытый от чужих глаз тонкими шторами, покрытый белыми меховым пледом пол с маленьким отверстием посередине, огороженным узорчатыми створками. Здесь можно было развести огонь на случай желания посидеть в холод, пока дым уходил через отверстие в крыше - подобного рода костер был совсем крохотным, но хорошо грел. В прочем, как и подушки, разбросанные по всей беседке. Здесь всегда было так уютно и тепло, что это стало излюбленным местом омеги в закрытой части дворца. Будучи мальчиком, он часто убегал сюда, прятался в кустах цветов, скрывался в беседке от бушующего отца, засыпал, играл и читал книги, которые, в скором времени, остались лежать рядом со одной из подушек. Он знал, что его не потревожат, ведь люди, а именно некоторые чиновники, выделившиеся чем-то особенным, появлялись тут лишь во время важных праздников.
С того времени ничего не изменилось, исключая самого Юнги, который все так же любил сидеть в этих подушках. Возможно, именно поэтому он привел Сокджина именно сюда и именно в разгар зимы, когда все цветы спят под белым одеялом снега, а костерок под крышей не затухает.
Ким сначала хотел спросить, что он делает в столь важном месте, но не успел: Юнги приглашающе хлопнул по месту рядом с ним. Старший послушно опустился напротив, закусывая губу. То ли омеге было плевать на здоровье, то ли у него были планы, что пугало не меньше, ибо в последнее время они хоть и делили одну постель, но из-за занятости юноши заметно отдалились, однако сейчас Юнги, оперевшись на покрасневшие от ерзанья на пледе локтях, абсолютно открыто лежал перед любимым в одном лишь халате. Халат был надет без какого-либо злого умысла, ведь парень собирался спать, но в последний момент передумал и решил показать свое излюбленное место Киму. И плевать, что достаточно тонкое одеяние как специально не держалось на плечах вообще, а сам Юнги аккуратно сжимал его пальцами в области талии, чтобы хоть как-то прикрыть наготу: пояс просто потерялся.
- почему ты так волнуешься, м?
Несмотря на весь холод снаружи, в беседке было слишком жарко: Юнги не нужно было никаких приемов, чтобы соблазнить даже самого непробиваемого, а тихое потрескивание веточек служило прекрасным дополнением. Стоило парню лишь немного махнуть пышными ресницами, смотря сквозь них своими блестящими глазами, как Сокджин был готов стоять перед ним на коленях и вытворять черт знает что. Само существование Юнги Ким приравнивал к искусству, которое было просто невероятным во всех своих проявлениях. Младший, с виду такой хрупкий, но до ужаса очаровательный, держал ситуацию в своих руках, был причиной покрасневших, явно не от мороза или близкого расположения к огню, щек Джина. Все происходящее сейчас заставило стыдливо отвести взгляд на штору, потому что, похоже, Сокджин слишком долго рассматривал чужие глаза.
- посмотри на меня, хени. Разве какая-то тряпка важнее меня? - Юнги, продолжая лежать в том же положении, аккуратно огладил линию подбородка старшего большим пальцем ноги, вынуждая повернуться к себе.
Сокджин немного опешил. И все же, настолько резкая смена обстановки не прошла бесследно. Старший перехватил чужую стопу, оставил на лодыжке несколько поцелуев, все еще пристально глядя в чужие черные глаза.
- не боишься простудиться? - Ким прошелся языком до коленки, чем вызвал тихий сдавленный стон.
- с тобой у меня не получится.
- и что это такое? - старший взялся за бледные бедра, придвинул расслабленного Юнги ближе, чуть ли не сталкиваясь губами.
- а что? Разве я не могу порадовать любимого мужчину?
- ты же вроде как собирался беседку показать.
- не только ее, но и то, что в ней можно делать.
Мин провел пальцем от кадыка до паха, задевая каждую складочку на одежде хена. Последний, похоже, совсем потерялся, явно довольный выходкой Юнги. Этот нежный, низкий, бархатный голос у самого уха, мешающийся с розоватыми губами, глазами, в которых не просто черти, а сам Сатана плясал, тонкая белая кожа вокруг еле скрываемых халатом бусинок сосков, худые плечи и стройные ноги, - все это Сокджин видел каждую ночь, и каждую ночь с нескрываемой любовью изучал это тело в миллионный раз.
Парень глянул на младшего. У того от азарта, кажется, не осталось ничего, лишь очевидная тревога и страх того, что их ночи станут обыденностью, не желанием, а "супружеским" долгом (и плевать, что официально они в браке не состоят), что дарят на какие-то праздники. Хотелось сохранить каждый этот момент, каждую звездочку от наслаждения, что кружились перед глазами уже сейчас, биение чужого сердца и каждое чувство. Каждый вздох, шепот и просто ощущение чужих губ на своей шее.
- Юнги? - Сокджин остановился, все еще придерживая чужие бедра. - Ты в порядке?
- да... - Парень посмотрел в пол и покраснел. - Я правда еще красив? Ну, тоесть... Я знаю, я молодой и все такое, - он зажестикулировал руками, - приятен ли я все еще?..
Старший мог поклясться, что сейчас это чудо выглядит слишком уж привлекательно, поэтому даже думать так было преступлением. Юнги слишком сомневался в себе - это возмущало и умиляло одновременно.
- мой император боится того, что может быть неприятен?
Теперь уже Сокджин заставлял краснеть, ибо пухлые, покрасневшие и мокрые от активных ласк в области колена губы целовали костяшки польцев так нежно и чувственно, что дыхание перехватило.
- я не... Мне просто нужно твое мнение, понятно?
- понятно. Только вот, как Вы можете думать об этом?
- ых, и снова на "Вы". Слишком уважительно. Будто бы мы с тобой недавно познакомились...
Такое поведение злило, раздражало, смущало и заставляло трепетать внутри одновременно. Сокджин так заботлив и соблазнителен, пока его глаза горят каким-то жарким пламенем, и черт знает, во что это поведение выльется. Юнги чувствовал эту нежность и любовь напротив, уже не мог сопротивляться, поэтому послушно поддался большим ладоням.
Мурашки не заставили себя ждать: стонать хотелось от одних лишь прикосновений, которых через мнгновение стало ужасно мало. Сокджиновские губы овладели кадыком, спустились ниже, захватывая в плен розовые набухшие соски, из-за чего Юнги на секунду парализовало. Парень мог лишь шептать "еще", приоткрывая рот в немом выдохе, пока тепло проникает в вены, мешается с кровью и заводит сердце. Отчаянные сопротивления и споры в голове теперь не имели смысла, а мир сузился до таких любимых темных карих глазах. Они помутнели, их застелила пелена возбуждения и любви вперемешку с желанием.
Сокджин сжал талию, опустился ниже, приподнял за ягодицы, заствляя сесть к себе на бедра. Юнги теперь мог отчетливо разглядеть выражение лица снизу, ощутить напряжение плеч.
- ты так красив... Я говорил об этом?
- каждые день и ночь, - младший хохотнул, снова потянулся за сладким тягучим поцелуем.
У обоих терпение было на исходе. Нежность и трепет сменились рванными движениями в попытках снять с Кима одежду, слишком уж непристойными причмокиваниями и тихой, но крепкой руганью Юнги, когда пустоту внутри резко заполнили. Но сейчас это то, чего он хотел. Изгибаясь как кошка, он терялся где-то в шее любимого, сжимая темную копну растрепанных отросших волос, тактильно отзываясь и поддаваясь. Изящные пальцы Сокджина явно творили что-то из ряда вон, ибо обычное сжимание ягодицы приносило столько удовольствия, что захлебнуться воздухом стало бы обычным делом.
Эта ночь стала самой счастливой за всю жизни Юнги. Это то, чего ему так не хватало - хоть какая-то стабильность, теплота, доверие и просто радость от осознания того, что любимый рядом. По крайней мере, он может быть уверен, что самое страшное уже позади.
***
Следующим утром, когда Юнги на удивление проснулся в своей постели, а не в той беседке, снова пошел снег. Пухлые хлопья, похожие на вату, заботливо осыпали землю, даря холод и мягкий, теплый, укрывающий все вокруг плед одновременно. Пробуждение оказалось самым сладким, а вставать с кровати не хотелось, и не только потому, что поясница жутко болела и ныла. Эта боль, к слову, приносила лишь счастье и красивые воспоминания о прошлой ночи, и Юнги как-то не особо расстроился, почувствовав ее. И пока парень ностальгировал, им любовался виновник больной спины.
Сокджин сидел на маленьком балкончике, мирно наблюдал за идущим снегом, пока на кровати не послышались шуршания. Старший улыбнулся этому сонному очарованию, сел рядом, теперь уже созерцая более прекрасную картину, нежели пару минут назад. Запуская руки в мягкие блондинистые волосы, он что-то шептал и целовал мочку уха.
- у меня изо рта пахнет, хен, - Юнги попытался отодвинуть назойливого Кима, прикрывая его лицо, но естественно все попытки были напрасными.
- хочешь, мяту тебе дам?
- я тебе козел, чтоб траву есть? Я требую мясо, - парень стукнул по чужой спине кулаком, вызывая тихое "айщ".
- ты мне отомстить решил за вчерашнее.
- я подумаю над тем, чтобы не выебать тебя огурцом, - Мин невинно улыбнулся.
Конечно же, он пошутил, но, зная младшего, он правда может вытворить какую-то очень даже похожую штуку, именно поэтому Сокджин дал ему насладиться моментом победы и просто тихо хмыкнул в ответ. Юнги был очень даже добреньким и хорошим для него, даже когда орал, что казнит всех и вся в этой проклятой стране. Его пыл правда было тяжело усмирить, но, однако, после попадания в спасительные обнимашки любимого, он быстро остывал, уже не горя, а плавясь. Киму стоило лишь шепнуть что-то ласковое на ухо, как крепкие канаты гнева превращались в тоненькие ниточки счастья, блаженства и "нет, ну он же заслужил, а я что? Я ничего". В свою очередь Сокджин гордился такой своей способностью и частенько ею пользовался, вводил в краску по щелчку пальца, а после смущался сам, мигом отводил взгляд в сторону и прикусывал пухлую губу, чем вызывал еще больший румянец.
Старший подтянул худые бедра ближе к себе, аккуратно подхватил под них. Юнги был готов взорваться: он, голый, красный, весь в засосах (а все это любезно оставил ему Сокджин), сейчас снова оказался в зоне доступности. Карие глаза одним мнгновеннием прошлись по стройному телу, метнулись к губам, тонким ключицами, осыпанным темными бутонами - напоминание о прошлой ночи. Сдерживаться было невозможно - Юнги, такой смущающийся и красивый, заставлял желать его во всех смыслах. Сокджин усадил его на плед на болконе, завернул в него же и сел сзади. Губы сразу оказались на задней стороне шее. Послышался тихий выдох.
Младший сливался с пейзажем за перилами и казалось, он является частью такого же блондинистого снега, как и его шелковистые волосы. Они пахли мятой и зимой, разливались по рукам и невероятно грели. Сокджин сам не заметил, как прижал любимого к себе, исследуя носом макушку. Приятно защекотало теплое дыхание, и Юнги выгнулся, громко смеясь. Он давно не был так искренне рад. Ладони, походившие на ледышки, резко сжали горячие длинные горячие пальцы, еще больше создававшие контраст температур. От этого хотелось залиться смехом и застонать одновременно.
***
Это были самые прекрасные и эмоциональные выходные за всю жизнь Мина. Он засыпал под боком любимого от тихого сопения после бурного проявления любви, ибо год отношений, конечно, есть, как и некоторые украшения, однако нужны более весомые доказательства. И пускай Юнги сам лез на чужие бедра, хотя должен был лишь сделать массаж затекшим широким плечам, одними такими мелкими домогательствами не обошлось. Со словами: "Ты мой мужчина, тебя хочется больше мяса", парень нагло запускал ладонь в штаны, чем вызывал возмущение и блаженный стон сверху. Сокджин в моментах был чувствительнее любой девушки, и стоило коснуться чуть ниже живота, как он выгинался до хруста костей и прикусывал палец. Мин совершенно случайно открыл это, однако пользовался постоянно, вслушиваясь в мелодичные постанывания.
Сокджин после такого наголого вторжение в штаны и личное пространство обычно прижимал младшего к себе, раздевал и проделывал похожии махинации. Юнги тут же растекался на теплом теле, выгинался в спине, целовал чужой острый подбородок и блаженно поддавался в сторону длинных пальцев. Сокджин сам прекрасно знал, где надавить, поэтому разум туманился незамедлительно, а ощущение обострялись. Парень почти не вспоминал о делах империи, умерших друзьях и мучавшей по сей день его болезни, что снова ослабила свою, казалось, мертвую хватку.
Сейчас перед ним самый красивый и близкий человек. Он не может потерять и его, не может рыдать ночами, вспоминая их нежные дни и страстные ночи. Юнги любил трезво, но до смерти, а потеряй он хена сейчас, точно не найдет никого до конца жизни.
- я люблю тебя, - Мин убрал прядку черных волос с бледного, залитым лунным светом лица.
- я всегда буду тебя любить, - Сокджин аккуратно придвинул его к себе, пряча от всех проблем.
Кровать пропахла смесью их природных запахов и стала одним из самых любимых мест, наверное, на всей планете. Здесь было тепло, трепетно и безопасно, по крайней мере пока Ким был тут. Такой светящийся, будто бы вторая луна, но такой уютный, теплый и родной, что в мнгновение становился темным баюкающим омутом.
***
Юнги еще долго будет вспоминать этот год. То утро, наступившее спустя неделю после счастливых выходных, тот проклятый столик в его комнате, за которым он спокойно поедал свой завтрак, представляя, как придет к Сокджину сразу после приема пищи, похвастается своим утоленным аппетитом, и как Ким похвалит его за это, ибо "я горжусь тобой и тем, что ты следишь за своим здоровьем", как его поцелуют в макушку и будут ждать после работы с бумагами. Они, наверное, снова пойдут к тому водоемчику в лесу, прогуляются по городу и вернутся во дворец, тихо хихикая от осознания, что снова пришли позже дозволенного. Юнги бы повис на чужом локте, вслушался бы в мелодичное "мой император" и лег спать с тупой улыбкой.
- покои пусты, - это было первое, что он услышал, когда подошел к комнате любимого.
Лекарь опустил голову, и пусть само его прибывание здесь было удивительным и волнительным, парень кое-как выдавил из себя полу-уверенный тон и слова.
- он заболел?
Мужчина взглянул в карие глаза, положил руку на плечо. Сердце бешенно забилось. Он делал так, когда случалось что-то по-истине страшное.
- господин...
- что случилось? - слезы почему-то сами навернулись и потекли по щекам.
Юнги будто бы не почувствовал чего-то важного. Чего-то, что всегда было с ним, осталось лишь ощущение пустоты и холода. Это было странно и страшно. Лекарь аккуратно увел Мина подальше от чужих глаз, спрятал за углом и прошептал:
- у Сокджину ночью оторвался тромб. Абсолютно непредсказуемо, это нельзя предугадать... Причины могут быть разные, но симптомов не наблюдалось... Я не могу сказать, что это такое, он будто бы просто решил умереть без всяких предупреждений. Мне жаль...
Юнги больше ничего не слышал. Весь мир покрыл густой чёрный туман, в ушах - только звенящая тишины. Билось ли сердце или нет? Он не знает. Значит, это было предчувствие и ранее осознание произошедшего. Парень позволил поддержать себя, ибо непренно упал бы и, взяв под локоть мужчину, на ватных ногах поплелся к залу, в котором должен был встретиться лицом к лицу со своим самым главным страхом.
Трясущиеся руки все никак не могли нащупать ручку - пришлось прибегнуть к помощи. Юнги словно летал в прострации, а вокруг него - его собственные мысли. Они не давали покоя, отзывались эхом и слезами. Те карие звездочки, светящие Сокджину совсем недавно, погасли вместе с ним. Может, это сон? Страшный кошмар, и стоит только Юнги войти, как он тут же окажется в объятиях любимого? Возможно ли, что это всего лишь розыгрыш?
Но ведь правда порой намного ужаснее ожиданий. На футоне лежало накрытое одеялом холодное тело. Мин хотел закричать, заорать так, чтобы все слышали. Он сидел перед ним на коленях, совершенно одинокий, потерянный и теперь точно никому ненужный. Его оставили все. Парень, кажется, вовсе не дышал, слезы лились рекой, а ком в горле болезненно давил. Каждая смерть уносила частичку его сердца. По началу они были маленькими, почти незначительными, затем шло по нарастающей, а сейчас большая часть просто разлетелась на осколки. Они жгуче ранили каждый уголок души, резали медленно, с каждым разом вонзая самые острые края глубже, будто кинжалы. Юнги тронул костяшкой пальцев бледные губы хена. Те, что он не успел поцеловать на прощение. Мозг отказывался воспринимать эту информацию. Было слишком больно: весь мир, тот, ради кого Мин просыпался, ради кого жил и старался оставить боль, умер. Ушёл навсегда.
Тело стало лёгким моментально, кисти затряслись сильнее. Он лег рядом, поцеловал в последний раз. Мягкий, долгий, аккуратный поцелуй в лоб, отчаянный и кричащий в губы. Он уже скучает.
Сокджин красивый даже мертвым. Он все еще нежный, будто бы просто уснул, пока ждал заработавшегося Юнги. Такой умиротвореный, все еще неземной. Любимый. Но сердце медленно рвалось и взрывалось. Плохо, больно, но теперь его точно не будет ничего беспокоить, ведь все самое дорогое отныне будет лежать на отдельном кладбище. Трое любимых, прекрасных людей теперь на том свете. Возможно, Юнги тоже стоит отправиться туда?
***
Очнулся Юнги только ближе к вечеру, когда солнце забирало свой последний лучик с балкона. Его, похоже, перенесли сюда, раздели и уложили в кровать, и он был бы доволен, если бы не обстоятельства. Хотелось остаться в той комнате навсегда, плавать в затуманенном сознании и не просыпаться.
Осознание происходящего пришло не сразу. Лишь только подойдя к зеркалу и заметив розу на своей ключице, Юнги упал на колени, сворачиваясь калачиком на холодном полу в немой истерике. Всё внутри отчаянно звало Сокджина, будто бы он ещё рядом. Юнги ощущал эти мягкие прикосновения на коже, такие нежные, заботливые. Ещё вчера Ким чувственно целовал ладони, гладил макушку, а сегодня это затерялось в прошлом и не повторится никогда. Что может быть хуже потери? Только воспоминания.
Температура снова поднялась. Юнги с большим трудом разлепить мокрые опухшие глаза и взглянул в отражение. Парень напротив был таким голым, жалким и потерянным, абсолютно маленьким и незащищенным. Нужно было встать, взять себя в руки и идти дальше, но он не мог. Его снова тошнит и, кажется, бред кутает его в свои темные одеяла.
- какой же Вы убогий, дорогой император. Я Вас ненавижу, - отражение скривило лицо в гримасе отвращения.
***
Юнги не смог оправиться ни через неделю, ни через месяц, ни через несколько лет. Он, как и обещал сам себе, похоронил любимого тихо, рядом Тэхеном и Тэян. Теперь они ждали его. Он знал это. Знал и лекарь, теперь всегда сопровождающий императора.
Здоровье, как физическое, так и моральное, ухудшалось с каждым днем. Парень вспоминал каждый день, каждую встречу, каждую улыбку и слезинку. Время не пощадило его, и вскоре еще совсем молодой человек ходил, оперевшись на трость. Это был так позорно, Юнги ведь не пятдесят, а двадцать четыре, однако поясница ныла не по-детски, что уж там говорить о постоянных обмороках и температуре. Лекарь не предвещал долгую жизнь. Он просто смотрел на некогда счастливого и живого императора, сравнивая с нынешним ужасающим зрелищем.
К этому моменту Умину исполнилось двенадцать, поэтому Мин решил взять его и его отца к себе во дворец: лишний врач не помешает, а мальчик так мечтал стать военным. Умин стал маленьким солнышком в жизни Юнги, всегда бегал за старшим, старался подражать ему, переодически спрашивал о его самочувствии, о своем покойном дяде и своих возможностях. Мин всегда хвалил мальчика, говорил, что тот обязательно станет каким-нибудь главнокомандующим, всегда гордился даже поражениями этого теперь не такого уж и крохотного чуда.
- Вы скучаете по ним?
Он задавал это вопрос, и задает по сей день. Ответ всегда был положительным, с доброй, но медленно угасающей улыбкой на лице.
***
И вот Юнги двадцать семь лет. Он лежит в постели, а рядом с ним ночует все тот же почему-то нестареющий лекарь. Кожа мужчины все такая же гладкая, словно ему не около пятидесяти, а столько же, сколько самому Мину. Но теперь это уже не волнует так сильно. Голова почти не работает, нос всегда забит чертовым насморком, лоб горит. Он перестал выходить из комнаты, жители дворца, кажется, уже забыли, как выглядит их император. Они просто знают, что он есть.
Помнил его внешность лишь Умин, навещающий его. Теперь уже парень, красивый, молодой, делающий успехе в своей военной и любовной карьере, все еще приходит к тому, кто когда-то так ласково принял его у себя во дворце, подарил заботу и любовь, несмотря на всю боль и болезни, всегда был рядом и просто улыбался, когда было невыносимо плохо.
- как ты, дядя... - уже давно они разговаривают так, потому что стесняться и бояться нечего.
- я, - сухой кашель вырвался сам собой, и Юнги подавился, прикрывая потрескавшиеся губы бледной ладонью, - все так же, дорогой, - он еле как растянул их уголки, - у тебя как дела?
- ничего, новые приемы учу... Я... - Парень кинул взгляд на лекаря, сидящего рядом с больным. - Дядя, это правда, что вы скоро умрете?
Юнги увидел в нем себя. Заплаканные глаза, опухшие губы, но еще живая искрока а глазах. Он вытянул руки, приглашая к себе, а Умин послушно нырнул в его объятия.
- даже когда я умру, я буду присматривать за тобой. Не плачь.
- но вы до сих плачете, когда зовете их...
Мин захрипел, пряча нос в русых волосах:
- совсем скоро я с ними встречусь, мой дорогой. Я всегда буду с тобой, да? - Он мягко провёл рукой по чужим лопаткам. Сил говорить больше не было, поэтому Юнги, наплевав на все возможные законы этикета, притянул к себе и мужчину, когда-то заменившего ему отца.
Им было не положено обниматься, но парень знал: это, скорее всего, последние дни любимого дяди. Становилось грустно. Неимоверно грустно, но он просто ничего не мог сделать.
***
Юнги умер в начале января. По его же желанию, его похоронили рядом с заросшими могилками. Теперь он, может быть, будет счастлив.