37
Дорога обратно выдалась беспокояще молчаливой. Юнги устало покачивался на лошади, часто оборачивался на своего любимого, который так же опустил голову. Парень понимал: старший тихо плачет и пытается прикрыться большой шляпой с огромными полями. От этого становилось невыносимо больно, в груди жгло все сильнее и невыносимее. Бледные пальцы сжали поводья до покраснениях в костяшках, пока все нутро кричало от раздирающих сердце слабости и безысходности. Боль проникала в самую душу, потерявшую огромную и важную часть своего составляющего, а усталые веки угрожали вот-вот закрыться и погрузить Юнги в темный омут ужасных сновидений. Мин не хочет снова метаться по холодной постели, просыпаться посреди ночи в холодном поту, вспоминая лица всех покинувших этот мир людей, именно поэтому парень постарается оттянуть момент до того, пока усталость и зуд в сердце насильно не затянут его в царство Морфея.
Вдалеке показались ворота города, что с радостными криками встречал победившего и подчинившего себе еще одну часть страны императора. Последний улыбался, кусая внутреннюю часть левой щеки, что уже кровоточила, пуская железный привкус прямо на язык: он не может радоваться и смеяться вместе со своим народом. Не сдался ему этот поход, если победа далась такой высокой ценой, не нужны ему новые земли, поданные, ему нужен Тэхён, родной, громкий и в то же время такой любимый, что аж желудок от тоски скручивает. А возможно это от голода, ибо с того момента, когда Юнги увидел бездыханное тело друга прошло уже больше суток без единой рисенки во рту, хотя лекарь настаивал на минимальном обеде: все-таки парень носит под сердцем ребенка. Сокджин не находил себе места, а без того мокрые глаза наполнялись солью еще больше, когда он видел омегу в таком прескверном состоянит. Казалось, Мин похудел на несколько килограммов от одного лишь стресса, являющегося непосильной ношей для молодой психики и нездорового организма. Вообще, не сказать, что парень был когда-то особенно упитанным, ведь с детства ел без аппетита, только чтобы выжить, поэтому когда его живот наполнялся достаточным количеством необходимого "топлива", омега немедля вставал из-за стола и уходил заниматься "более важными делами", а именно чтением книг и тренировкой. С появлением Сокджина, который усердно следил за питанием любимого, бледные скулы превратились в розовенькие щечки, от чего радостный и довольный собой старший часто покусывал их, убеждаясь в правильности своих действий.
Стоило Юнги оказаться в своих покоях, как ноги снова подкосились и он тряпичной куклой упал на кровать. Раздался скрип двери, у которой в последствии мялся Ким. Джин вообще редко проявлял негативные эмоции рядом с Мином, понимая, что ему сейчас итак нелегко, а чужие проблемы лишь обременят и без того усталого парня, однако сейчас старшего разрывало не меньше, чем Юнги: он знал Тэхёна с детства, прошел с ним через множество ссор и недопониманий, а сейчас... Сейчас он с радостью вернул бы их шуточные и серьезные перепалки, редкие драки и теплые объятия, согревающие и оберегающие от всех невзгод. Настоящая дружба, долгая и непростая, осталась лишь воспоминанием, эфемерным чувством, иллюзией.
- хени, ты плакал...
Юнги правда ни разу не видел его глаза такими - полными боли и отчаяния. Парень протянул руки, заставляя Сокджина нырнуть в объятия и сесть рядом. Его сильная грудь, всегда прикрывающая Мина, теперь сама нуждалась в защите. Младший жалел, что ничего не знал о страданиях теперь уже единственного дорогого человека, буквально тонул в своих не в состоянии обернуться на чужие. Чувства вины съедало еще больше, пока рука зарылась в короткие темные волосы, пахнущие шоколадом.
- сам-то ты как?
Сокджина всегда поплакал тихо, лишь его дрожащие плечи выдавали всю серьезность ситуации. Слезы лились рекой, однако всхлипов не последовало, лишь тихий шмыг носом.
- так же, как и ты.
- до безумия голоден? - Даже в такой ситуации Ким шутил и улыбался. - Давай поедим? Не могу слушать твой урчащий желудок, - его рука легла на чужой живот, поглаживая, - там все-таки моя девочка.
- будем мальчик, - Юнги улыбнулся ему, чмокая в лоб.
- девочка.
- мальчик.
- у меня отцовское чутье, будет девочка.
- угомонись, даже если будет мальчик, ты всё равно сможешь плести ему косички.
- я хочу платьешки ей примерять, - Сокджина описал ладонями женскую талию, - и узнавать в ней тебя.
Нежность Кима границ не знала, а для него ребенок был воплощением их любви. Он мечтал, что у их чада будет такой же миленький носик как у любимого. Вообще он надеялся не на пол, а на внешность: уж очень Сокджину хотелось видеть маленькую копию Мина.
- успокойся и решай проблемы по мере их поступления. - Губы мягко спустились с покрасневших век на мокрую от слез шею. - Твое предложение поесть звучит заманчиво.
Через полчаса на застеленной кровати стоял поднос с разными фруктами и ягодами, на что Сокджин цокнул, а-ля какого режим твоего питания сбивается, однако Юнги решил не предавать этому немому возмущению внимания и засунул себе в рот яблочную дольку. Кислый вкус заставил поморщиться, но впоследствии взять еще несколько. То ли это беременность заставляет тянуть в свой желудок все подряд, то ли угрожающий и обеспокоенный взгляд черных глаз напротив, то ли огромная любовь к кислому, но Юнги с большой охотой съел почти все яблоки на подносе, виновато сверкнул глазами в сторону старшего, подрагивая пышными ресницами, а после выхватил из его рук достаточно приличного размера вишню, которая, к слову, тоже была последней. На это Ким лишь погладил омегу по макушке, притянул к себе и долго чмокнул в лоб. Юнги всегда был изумительным во всех его проявлениях и выходках, и даже такие детские, немного вороватые действия вызвали исключительно приятное умиление и желание подзадорить.
Однако, всему свойственно кончаться, поэтому идилия была прервана наглым стуком в дверь. Служанка, склонившись чуть ли не до самой земли, сообщила, что мужчина, а именно слуга и воин тети, приказанный быть доставленным во дворец и подлжещий допросу, очнулся. Этот человек, на вид старее нужного, присутствовал в том зале, когда Тэхёна лишили жизни, а Юнги, как бы Сокджин не отговаривал, ибо знал вспыльчивость и непостоянство любимого, все-таки решил не слушать совета старших и искалечить себе нервы окончательно разговором об умершем друге. Хотя, все понимали, что "разговор" будет исключительно в физическом смысле с применением силы, а насколько много будет этой силы, тут уже как карта и настроение Мина лягут.
Не сказать, что Сокджин особо беспокоился за состояние мужчины, скорее за чистоту пола и стен: жестокость Юнги была исключительной, порой даже слишком увлекательной для него самого, что юноша в порыве гнева мог не только избить или убить человека, но и разнести его нервную систему и мучать, пока стоны о пощаде не станут чем-то тихим от усталости. Впрочем, именно это и происходило сейчас. Ынхо, так звали того человека, лежал, распятым прямо на полу покоев. Его руки и ноги, превязанные к всевозможным ножкам и колоннам, уже зудили и немели от боли.
Ынхо сначала обрадовался, а-ля не станет же господин прямо в своей комнате пытать его, но очень сильно ошибся, расплываясь в улыбке, стоя перед Мином на коленях. Теперь же мужчина кричал так, что, похоже, было слышно за пределами дворца, звал сидящего на кровати Сокджина, что по-хозяйски откинулся на стену, опираясь локтем на подушку. Альфа лишь крутил в руках недавно подаренный младшим кинжал с красной рукояткой, по-доброму, но как-то угрожающе улыбался. Такой покровительственный взгляд, что у Ынхо сердце перехватило еще больше, чем если бы Юнги угрожал ему самым острым мечом. Сокджин умел вселять страх не хуже своего любимого, поэтому сейчас, облизывая губы, он смотрел, как пальцы на левой руке мужчины превращаются в месево от стремительных ударов острием штыка парня. Зрачки Мина, казалось, то расширялись, то сужались как у ненормального каждый раз, когда свежая кровь брызгала на лицо, которую он быстренько облизывал или же меланхолично смахивал и принимался с еще большей жестокостью вбивать усталые конечности в пол.
- ну что, нравится, мразь короткохуйная!? - омегу было уже не остановить, а кровь человека, наблюдавшего и причастного к убийству друга, была слишком сладкой на вкус, чтобы вот так просто оставить его. На секунду он обернулся на любимого, с теплотой, но не без тех агрессии и садизма во взгляде, растянул губы в улыбке. - Хени, не поможешь мне? Без тебя здесь слишком скучно.
Ынхо заорал еще сильнее, пока голос не сорвался на хрип. Он с мольбой посмотрел на, как он думал, своего единственного спасителя, но тут же осекся, когда услышал неспешные, легкие шаги альфы и его тихий и угрожающе бархатный смех. Сокджин сел напротив Мина, лизнул чужую кровь на его губах и поморщился, будто съел что-то кислое и крайне противное. Он со всей нежностью, даже интимностью убрал блондинистую прядь за ухо, теперь уже полноценно целуя. Картина устрашающая и прекрасная одновременно, и Ынхо, ранее лежащий в полном оцепенении, теперь попытался воспользоваться моментом и хоть немного ослабить веревки, однако снова застонал: нож с красной рукояткой теперь был безжалостно и резко воткнут в стопу. Он погружался все медленнее и медленнее, пока не прошел насквозь. Руки Кима заметно напряглись, но поцелую он разорвал лишь когда металлический острый угол коснулся пола.
- не думаешь, что стоит потише? - Сокджин вытащил нож и прошелся им вокруг стопы. Тоненькая кровавая нить, словно браслет, красиво обвила ее, пуская тёмно-красные капли. - Я ведь так и ногу могу отрубить.
В отличае от прямого и напористого Юнги, Ким делал все кропотливо, даже изысканно, а способности к медицины сейчас ой как пригодились. Парень не был лишен садизма, напротив - ему доставляло удовольствие смотреть, как человек корчится в огонии от самого маленького прикосновения. Он убивал морально еще до того, как резать свою жертву по кусочкам. Подобная жесткость даже немного удивила Юнги, но что уж там греха таить, ему нравилось, как любимый почти нечувствуемо проводит острием лезвия по сильной шее, заставляет рыдать, молить о не такой мучительной смерти из-за одного лишь иллюзорного касания.
- вы ведь так убивали его? Долго, больно, - Сокджин приблизился к Ын настолько, что Мин надул губы, даже не скрывая свою ревность. И плевать, что она была беспочвенна, какого он так близко. На это он получил лишь добрую усмешку, - я хочу, чтобы ты тоже почувствовал это.
- хени-и, как думаешь, что отрезать ему первым делом?
У мужчины уже не было сил. Он лежал почти без сознания и было ясно, что остается его добить.
- а что ты хочешь?
- предоставляешь этот выбор мне? - Юнги улыбнулся, облизнул свой клык. - Так приятно.
Сокджин чмокнул его в лоб, поднялся и уселся на кровати в ту же позу: он явно ждал продолжения, словно это было не больше, чем спекталь.
- вы все-таки беременный, мой император. Хочу вас порадовать.
- что..? - Ынхо еле разлепил глаза. Эта новость немного отрезвила, но сил не было.
- да-да-да, император омега, - Мин закатил глаза, - удивлен?
Ужас и осознание в глазах, а потом окончательная потеря сил. Прежде, чем упустить сознание, но уже навсегда, мужчина почувствовал меч в своей шее.
***
- вы в полном порядке, ваше превосходительство.
Лекарь, что уже второй месяц осматривал Юнги и следил за его самочувствием, по-доброму улыбнулся своему пациенту. Беременность пошла на пользу как омеге, так и его любимому, который все кружился вокруг кровати с туповатым выражением счастья на лице. Мин поправился, стал больше есть, но реже выходить из покоев. Наверное, жители дворца уже и забыли, как выглядит их император. Сокджин был рад больше всех. Парень носился по комнате, каждый раз спрашивая, ничего ли не нужно младшему, целовал живот, лицо и вообще все, что можно. Несмотря на всю капризность со стороны, Ким выполнял все его приказы, крепко обнимал и постоянно лежал рядом, то и дело прикладываясь губами к выпирающему животу.
Но все это счастье было мимолетным. Горе от утраченных друзей не утихало, однако от осознания появления маленького чуда в их семье становилось немного легче и приятнее. Порой Юнги все еще плакал по ночам, рвал и метал, но после подобного рода истерик быстро ослабевал в чужих сильных руках и шептал на ухо, что обязательно назовет их ребенка в честь одного из умерших друзей. Это было окончательным решением Мина, о котором он часто напоминал, когда они с Сокджином стояли на балконе, обдуваемые прохладным ветром. Юнги искренне наделся, что этот ребенок станет их счастьем, сможет как-то заполнить ту огромную дыру, что напоминала о себе каждый день, когда он рыдал, убиваемый воспоминаниями.
Ким, как человек ответственный и любящий не только своего неформально мужа, но и нерожденного ребенка, которого парень все-таки называл "моя принцесса", ибо его отцовское чутье не подводит, хотел видеть Юнги не просто в добром здравии, а в самом прекрасном расположении духа. Он понимал, что еще немного и Мин провалится в темную, глубокую яму, называемую депрессией, и похоронит там их чадо, микроскопическое счастье и любую надежду. Если Юнги не может взять себя в руки, то его в руки возьмет сам Сокджин, потащит к Умину, который является чуть ли не пробной версией ребенка, и заставит эту чёртову улыбку появится на любимом лице.
Не сказать, что омега сильно сопротивлялся, скорее наоборот, будто просто бесформенная оболочка, не наполненная ничем, тащился позади него. Люди, что спокойно рассматривали товары на деревянных прилавках, теперь разошлись в стороны, созерцая такую причудливая картину. Император, похоже, теперь хорошо питающийся (ну так считали сами люди), ибо одежда стала в два раза больше, держал за руку подчиненного, позволял буквально волочить себя по заполненной парами от костров для поджаривания еды улице. Кто-то зашептался, говоря, что с правителем и его здоровьем что-то не так, кто-то тактично промолчал, все-таки мысленно пожелал всего лучшего его превосходительству, и только лишь какой-то военный разогнал всех, громко ругаясь на зевак. Тем временем Юнги абсолютно наплевательски относился к окружающему, смотрел только в широкую спину, постепенно прикрывая глаза. Он чувствовал себя так одиноко, так больно и режуще, что скучал и не хотел видеть человека перед ним одновременно, ибо сама мысль о подобном состоянии и собственной слабости заставляла ненавидеть себя и окружающих, когда одни лишь глаза вымаливали помощи, кричали такое громкое, но тихое "помогите".
В дом они добрались быстрее, чем обычно. Отца Умина, похоже, как всегда не было, так как мужчина старался прокормить единственного сына и многочисленное в сравнении с большинством из города хозяйством, пока сам мальчик бегал туда-сюда по комнате в попытках найти важную для него вазочку: сегодня он познакомился с весьма симпатичной омегой, и, обремененный юнной любовью, хотел сохранить красивые полевые цветы до вечера, чтобы вручить их девочке.
- Умин-и, смотри, кто пришел, - Сокджин присел на корточки, развел руки в стороны, позволяя племяннику полностью повиснуть на нем.
- хен! - мальчик чмокнул чужую макушку, но после резко стал серьезным, когда приметил стоящего рядом с родственником императора. Он сложил ладони на бедрах, поклонился как следует, чем вызвал волну умиления у такого давно уже безэмоционального Мина. - Ваше прево... пр... превоспро... ы-ы-ы-ых...
Эта детская выходка заставила трепетать, казалось, давно остановившееся сердце. Умин так очаровательно старался выговорить непонятные и длинные для него слова, что совсем не заметил, как бледная ладонь почти отцовским движение растрепала его темные волосы. Мальчик поднял на Юнги свои блестящие глазки, удивленно глянул в потолок, словно стараясь разглядеть длинные пальцы.
- я соскучился по тебе, - Юнги бережно взял его на руки, словно Умин был хрустальной чашкой, что грозилась рассыпаться от одного лишь прикосновения, - ты так вырос.
Сокджин мог дать голову на отсечение, что он только что видел эту теплоту в глазах любимого, которую не мог вытянуть из него вот уже сколько времени, как бы сильно не старался. Мин прижался губами к нежной коже виска Умина, прикрыл глаза, пока мальчик постарался быть ближе к нему. Это было так трепетно, что будь у Кима хоть что-то рисующее под рукой, он с радостью разукрасил бы эти стены, запечатляя столь умиляющий момент. В последнее время такой меланхоличный, неживой, вялый, спящий на ходу Юнги сейчас искренне улыбался, нянчился с ребенком, пусть уже и не таким маленьким. Омут его карих глаз не засасывал, а наоборот светился изнутри, будто там плавали тысячи светлячков, игрались между собой, как Мин сейчас играет с Умином.
- мне щекотно, хе-е-ен! - Мальчик звонко рассмеялся, аккуратно отталкивая тонкими ручонками тянущегося губами к хрупкой шее Юнги. - Давайте я вам покажу игрушку? Мне дядя недавно подарил, она такая красивая!
- да что ты?
Парень опустил Умина на пол, взял за руку и покорно прошел в комнату, где прямо на циновке лежал деревянный человечек, бережно обернутый в кусок ткани, который уже через мгновение оказался в крепкой хватке Мина.
- я хочу сшить ему что-нибудь, но не умею... - Умин покраснел, будто сказал что-то постыдное, но на лице мнгновенно расцвела улыбка, когда Юнги, присевший рядом, предложил вместе одеть куклу.
- я раньше часто шил платьешки, только ты никому не говори, - он прошептал на ухо, словно рассказал самый большой секрет на свете, - поэтому неси иголки, будем вместе.
Сокджин присел рядом с ними, созерцая происходящее. Внутри все переворачивались, стоило только представить Юнги с их ребенком на руках, что так бережно греет его, прижимая к груди, целует. Сердце затрепетало, а в голове мысли об этом вырисовывались сами собой. Вот любимый гладит маленькое тело, что является физическим воплощением их любви, вот целует в хрупкий животик, вот держит за крохотные ручки, пока ребенок делает первые шажочки. Мысли о их будущем, таком радостном и светлом, сейчас уже не казались такими глупыми, а надежды - призрачными.
Это был самый лучший и спокойный день, наверное, во всей жизни Сокджина: Юнги первый раз не вспоминал об умерших друзьях, не плакал и не кричал ночью. Сегодня Мин спал более, чем спокойно, иной раз улыбался во сне и с удовольствием грелся под боком у Кима. Ради таких дней Сокджин был готов отдать все, только бы младший больше не страдал.
***
Но как плохому, так и хорошему суждено заканчиваться. Прошла всего одна несчастная неделя, а Юнги уже был готов разорвать в клочья не только свою, но и нервную систему любимого. Все было настолько критично, что уже даже Ким не знал, как помочь. Такой любимый, всегда знающий, что делать, сейчас он просто терялся, прижимал истерящего омегу к себе и тихо плакал вместе с ним. Часто приходилось сильно сжимать чужие запястья насталько, дабы младший не натворил еще больше бед и не покалечил сам себя, что оставались нездоровые красные пятна на мраморной, почти прозрачной коже. После такого их, конечно, бережно осыпали самыми ласковыми поцелуями. Юнги и самому все это надоело. Он стал чаще нервничать, перестал спать, только лишь бы не видеть этих гребанных кошмаров с участием его Тэян и Тэхена. А, может, они сейчас счастливы? Тэхён же так мечтал поскорее умереть, даже упоминал об этом в слух и не единожды, так неужели он не жалел бы? Все эти мысли заставляли утопать в своих же страхах и боли, убивать себя изнутри и слепнуть от обжигающего потока слез по утрам.
Возможно, именно это стало причиной событий, которых так в последнее время боялся Сокджин. Один лишь намек о таком заставлял трястись, словно он сам на грани смерти, но спустя непродолжительное количество дней, таких мучительных, ад стал вполне себе реальным.
Тогда Юнги потерял сознание, мучаясь от режущей боли в животе, что нарастала с каждой секундой. Казалось, желудок скрутило в тугой жгут, обвязали им легкие, протыкая чем-то настолько острым, что даже писка издать не удалось. Парень, благо находящийся на кровати, ибо непременно упал бы, свернулся в комочек и простонал, не в силах сделать что либо еще. Он был так рад, что закрыл глаза сейчас, потому что это единственный шанс не чувствовать боли - провалиться в эту непроглядную тьму. Оно пройдет, всегда проходило, пройдет и сейчас, так думал Юнги. И пусть раньше у него не немели конечности, это, наверное, всего лишь такое обострение болезни - не больше. Однако, все оказалось намного хуже.
***
Мин проснулся от плача рядом. Он по-прежнему лежал на кровати, но теперь раздетый, накрытый большим одеялом, с подозрительной пустотой внизу.
- хен...
Он не смог разомкнуть веки полностью, однако дотянулся фарфоровой ладонью, коснулся щеки альфы, на что получил нежный и успокаивающий поцелуй в костяшки пальцев.
- прости меня, это я виноват, - старший зарыдал еще сильнее, прижался к руке, - пожалуйста...
- что произошло...? - Невольно юноша коснулся своего живота сквозь одеяло. - Сколько я спал?
- не меньше трех суток. У тебя, - голос перешёл на шепот, - выкидыш...
Младший лишь тихо хмыкнул. Ну конечно, именно этого ему не хватало. Скорее, именно этого Юнги и ожидал, ведь судя по тому, что его жизнь - сплошные смерти и наказание, этот вариант был более вероятен. Его безэмоциональное лицо, бледные губы, что почти сливались с кожей - это все пугало Сокджина. Он продолжал целовать руку у его щеки, но аккуратно положил ее, когда Мин громко зарычал, прилично так стукая кулаком по колонне кровати. Он бил с таким увлечением и силой, что костяшки угрожали вот-вот превратиться в кровавую кашу, которую они наблюдали около двух месяцев назад в этих же покоях. Юнги кричал и бил, почти не дышал, продолжая вымещать ярость на ни в чем не повинной деревяшке. Может, в прошлой жизни он чем-то провинился? Но как так надо было? Или это его кара за прошлые грехи? Он не знал. Просто бил, не обращая внимания на пытающегося утихомирить его Джина.
- отпусти меня!
- ты так себя убьешь!
- не страшно! хочу сдохнуть!
Парень хорошенько так прописал коленом в бедро любимого, теперь уже поворачиваясь к нему, хватая за щеки. Юнги слишком угрожающе навис сверху, дыхание было слишком тяжелым, глаза слишком сверкали сумасшествием, его сердцу было слишком больно, слишком, слишком, слишком. Все это слишком. Его жизнь - слишком.
Что-то похожее он видел, когда смотрел в глаза тех самых казнённых в последние моменты их, как раньше говорил сам Мин, жалкой и ничтожной жизни. Отчаяние, чувство обреченности и потери самого дорогого, что вообще может существовать на земле - жизни. И сейчас Юнги потерял свою. Сердце разбилось на миллионы осколков, медленно превращающиеся в пылинки, что непременно сдует ветром еще одной непосильной проблемы. От него не осталось ничего живого, ничего неизраненного, ничего, что могло бы спасти этот слабый, пораженный горем разум, ничего... Кроме Сокджина. Эта часть, пожалуй, самая дорогая из всех, все еще была рядом, поэтому Юнги, замахнувшийся для пощечины, резко упал на тело под ним, вжался в него как когда-то, словно в первый раз. Слезы потекли с новой силой, лились в рот и на одежду Кима, оставляя соленное послевкусия всех тех бед, что они пережили.
Мин все отдаст, лишь бы Сокджин остался жив, лишь бы был рядом. Все. Хоть будет вечно лежать голым в таких его объятиях, слушать его всхлипы и мысленно проклинать весь этот мир. Будет держать его за руку, признает его наследником, перережет горло всем, кто является или может являться потенциальной угрозой для счастья или здоровья альфы - все, только бы он не умирал. Единственная надежда, клочок счастья, островок его спокойствия и веселья. Сокджин такой любимый, во всем лучший. Даже сейчас, когда сам слаб, он держит такого жалкого, полностью обнажённого Юнги в своих руках, не дает упасть в эту бездну дальше, целует, будто сам хочет чувствовать себя живым.
- мог бы, я бы забрал всю твою боль, Юнги.
- тебе самому помощь не помешает, - наглая ухмылка сквозь всхлип только чтобы успокоиться, - а ты мне тут о благородстве своем. Пожалуйста, останься со мной...
Он сжал чужие пальцы в своей ладони, приложил их к губам.
- пока я не ум...
- замолчи. Просто останься жив. Не уходи.
Кажется, болезнь снова взяла свое. Голова заболела, отчего Юнги поморщился.
- давай прогуляемся?
Сокджин лишь кивнул. Он предпочел сам одеть Мина, ибо последний, еле-еле как держащийся на ногах, не смог бы и обычный халат завязать.