Связаны. // m0nesy //

От лица Ильи

Я не помню, как оказался на этой крыше.

В смысле – я помню, конечно. Лифт, лестница, дверь, которую пришлось взломать банковской карточкой, потому что ждать до утра я бы не смог. Но всё это было как в тумане. На автомате. Тело двигалось, а мозг – нет. Он застрял где-то там, внизу, у своего окна, когда я увидел, как в её номере зажёгся свет.

Она не спала.

Я стоял у окна в своём номере на пятом этаже и смотрел на её окно. Считал этажи. Один, два, три... Она была на третьем. Три этажа разницы. Пропасть в год. И одна дурацкая надежда, которую я не мог убить, сколько ни пытался.

За эти два дня турнира я видел её несколько раз. На сетапе, в холле, в лифте. Каждый раз – сердце в пятки, каждый раз хочется подойти, и каждый раз не могу. После Белграда я вообще не был уверен, имею ли право смотреть в её сторону. Но смотрел. Не мог не смотреть.

Первый раз я увидел её в день прилёта. Мы только заселились, я спускался в холл купить воды и вдруг замер. Она стояла у стойки регистрации с чемоданом, рядом были её новые тиммейты – Дима, Денис, Серёжа. Она смеялась над чем-то, что сказал Хоббит, и у меня внутри всё перевернулось. Я спрятался за колонной и просто смотрел. Как дурак. Минуту, две, пять. Потом они ушли к лифтам, а я так и не купил воду.

Второй раз – на сетапе. Мы настраивали оборудование, и вдруг я увидел её через всю сцену. Она сидела за компьютером, сосредоточенная, серьёзная, покусывала губу – её привычка, когда она волнуется. Я смотрел на неё и забыл, что делал. Никола ткнул меня локтем: «Илья, ты чего? Клавиатуру настраивай». А я не мог.

Третий раз – в лифте. Двери открылись, а там, на этаже стояла она. Одна. Четыре этажа мы проехали в полной тишине, разделённые полуметром пространства и пропастью в год. Я смотрел на горящие кнопки этажей, чувствуя её взгляд спиной. Она вышла, не оборачиваясь.

Я видел, как они выиграли ENCE. Она сидела за компьютером с этим своим невозможным сосредоточенным лицом, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Дурак. Она играла за Cloud9, мы были соперниками, а я сидел и улыбался, глядя, как она делает фраги. Потом они выиграли, и она улыбнулась – так широко, так искренне, что у меня внутри что-то сжалось от гордости и боли одновременно.

Я хотел подойти. Хотел сказать: «Молодец, ты была великолепна». Но кто я такой? Бывший, который наговорил ей гадостей при всех? Нет уж.

Я видел, как они проиграли Vitality. Как она сидела в углу практиса, уставившись в одну точку, и как Дима подошёл и молча положил руку ей на плечо. Я смотрел на это из коридора, спрятавшись за углом, и чувствовал, как в груди разливается что-то тяжёлое и липкое. Ревность? Нет. Скорее тоска. Понимание, что я потерял право быть тем, кто её утешает.

А сегодня они проиграли Mouz. 0:2. Турнир для Cloud9 закончился.

Я знал, каково это. Знать, что ты вылетел. Что всё могло быть иначе. Что где-то там, в этих несыгранных раундах, осталась твоя лучшая версия, которая так и не появилась. Я видел её лицо, когда они выходили с арены – каменное, пустое, с этим взглядом, когда человек смотрит внутрь себя и видит там только руины.

Мне хотелось подойти. Обнять. Сказать, что это просто турнир, что их будет ещё много, что она всё равно лучшая. Но я не имел права. После всего, что я сделал, я не имел права даже смотреть на неё.

Но я смотрел. И ждал.

Вечером я вернулся в отель и зачем-то подошёл к окну. Просто посмотреть на город, на огни, на этот бесконечный Абу-Даби, который за два дня стал для меня адом и раем одновременно. И замер.

В её окне горел свет.

Я смотрел на этот свет, как дурак, минут десять. Потом сел на подоконник и продолжил смотреть. Она не спала. После поражения, после вылета, после всего – она не спала. Думала. О чём? О проигрыше? О том, что завтра домой? Или, может быть... обо мне?

Глупо надеяться. Но я надеялся.

Я достал телефон. Набрал сообщение. Стёр. Набрал снова. Опять стёр. В 23:47 я отправил то самое: «Ты поняла». А через двадцать минут, когда свет всё ещё горел, дописал остальное.

«Ты поняла. Я видел свет в твоём окне. Ты всегда включаешь его, когда не можешь уснуть. Приходи через полчаса. Крыша отеля, смотровая площадка. Та, что закрыта после полуночи. Не бойся, я открыл замок. Жду. И не забудь монетку».

Отправил и замер.

А если не придёт? Если выбросит часы, порвёт записку, пошлёт меня куда подальше? После сегодняшнего поражения у неё тысяча причин ненавидеть весь мир. И меня в первую очередь.

Но свет горел. И я решил рискнуть.

Крыша встретила меня ветром. Тёплым, почти горячим, но ветром. Я подошёл к краю, посмотрел вниз. Город сиял миллионами огней – небоскрёбы, трассы, огни самолётов на горизонте. Где-то там, внизу, остались турниры, победы, поражения, вся эта суета. А здесь, наверху, была только я и тишина. И ожидание.

Я простоял, кажется, целую вечность. Каждые тридцать секунд смотрел на дверь. Каждые тридцать секунд думал: «Ну всё, сейчас она откроется». И каждые тридцать секунд разочаровывался.

В руке я сжимал коробочку. Ту самую, с браслетом. Тем, что нашёл под кроватью через неделю после её отъезда.

Я тогда перерыл всю комнату, в поиске других её вещей, когда понял, что она забыла этот браслет. Это был дурацкий браслет, простой, серебряный, с маленькой подвеской в виде сердечка. Я подарил его на годовщину, и она носила, не снимая. А когда расстались – забыла. Или оставила специально? Я не знал. Но когда нашёл его под кроватью, у меня внутри всё оборвалось.

Хотел отдать, но не успел – она уже уехала. А потом... потом я просто не смог. Не смог написать, не смог позвонить, не смог признаться, что этот дурацкий браслет всё это время лежал у меня в кармане, ближе к сердцу, чем всё остальное.

Я носил его с собой год. На каждый турнир, в каждую поездку, в каждый проклятый день, когда просыпался и засыпал с мыслью о ней. Иногда доставал, смотрел, проводил пальцем по сердечку. И думал: «Вернётся ли?»

Я думал, что время лечит. Глупый. Оно просто растягивает боль, делая её тоньше, но не убирая совсем. Каждый день я просыпался с мыслью о ней. Каждую ночь засыпал, перебирая в памяти наши разговоры, наши ссоры, её смех, её слёзы, её руки в моих руках.

Помню, как мы впервые встретились. Мне не было и четырнадцати. Школа. Новый класс. Она сидела в конце кабинета, такая маленькая, смешная, с одним наушником в ухе, и что-то строчила в тетради. Я сел с ней. Она подняла глаза, и я... пропал. В прямом смысле. Забыл, зачем подошёл. Стоял и смотрел, как идиот. Но после её безразличного «садись», я просто послушался её.

Потом мы подружились. Потом стали чем-то большим. А потом я всё разрушил.

Я помню тот день, когда мы расстались, поссорились в последний раз. Я наговорил ей гадостей – не потому, что не любил, а потому что испугался. Испугался, что она станет важнее карьеры. Испугался, что не вывезу эти чувства, эту ответственность, эту необходимость быть кем-то большим, чем просто игрок. Я был трусом. Я просто сбежал, прикрываясь громкими словами.

А потом я ушел. И я остался один.

Я думал, что так будет легче. Что карьера, турниры, победы заполнят пустоту. Глупый. Они только подчёркивали её. Каждая победа была пресной без неё. Каждый успех – пустым. Я поднимал кубки, улыбался в камеры, давал интервью, где врал, что у меня всё отлично. А по ночам лежал и смотрел в потолок, вспоминая, как её глаза. Такие яркие, родные. Её безумно красивые янтарные глаза.

Я искал её в толпе фанатов. В комментариях под своими постами. В случайных лицах на улице. Глупо, да. Но я искал.

А потом увидел в Белграде.

Она вошла в этот клуб, и у меня перехватило дыхание. Она была... невероятной. Красивой, взрослой, уверенной. Не той испуганной девочкой, которую я помнил. На ней было то чёрное платье, короткое, с блёстками, и она смеялась над чем-то, что говорила Яна.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Хотел подойти, сказать, как скучал, как думал о ней каждый день, как хочу всё исправить. Но вместо этого включилась старая защита. Дурацкая, детская, идиотская защита.

Я подошёл к ней у бара. И начал играть.

– Ну что, нашла себе кого-то, кто купит тебе выпить? – спросил я. Голос звучал насмешливо, хотя внутри всё дрожало.

Она обернулась, и я увидел в её глазах столько всего – удивление, боль, злость. И надежду. Совсем крошечную, спрятанную глубоко, но я её увидел. И вместо того чтобы ухватиться за неё, я продолжил играть.

Я говорил гадости. Унижал её. Смотрел, как она краснеет, как злится, как пытается держать лицо. А внутри меня разрывало на части. Я хотел остановиться, но не мог. Слова лились сами, как будто кто-то другой говорил за меня.

– Ты просто любишь видеть меня в таком положении. – сказала она, и в её голосе была такая усталость, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

– А может, мне нравится твоя реакция? –  ответил я. – Ты пытаешься скрыть, что рада меня видеть.

Врал. Всё врал. Я видел, как ей больно, и продолжал делать ещё больнее.

А потом она расплакалась. Прямо там, у стойки, при всех. Слёзы покатились по щекам, и она отвернулась, пытаясь их скрыть. И я понял: это конец. Я убил последнее, что между нами было.

– Я ненавижу тебя! – бросила она, уходя.

– Нет. – ответил я. – Ты ненавидишь себя за то, что до сих пор любишь меня.

И это было единственной правдой, которую я сказал в тот вечер. Потому что я тоже ненавидел себя. За то, что люблю её так сильно, что готов уничтожить, лишь бы не чувствовать эту боль.

Она убежала. А я остался стоять, чувствуя себя последним куском дерьма во вселенной.

Я вышел за ней. Она стояла на улице, дрожала в этом дурацком платье, пыталась вызвать такси. Я подошёл, предложил свою кофту. Она отказалась. Конечно отказалась. Я заказал такси, накинул на неё кофту, когда она не видела. И она уехала.

А я вернулся в отель и всё следующее утро просидел под её дверью.

Она не открыла.

Я попытался поговорить. Она не пустила. Спустя крики и долгие извинения под дверью, она впустила меня. Выслушала мои извинения
и сказала уйти.

Я ушёл. Но перед этим сунул в карман её бомбера фотографию. Ту самую, с нами пятнадцатилетними, где она смеётся, а я смотрю на неё. На обороте написал: «Я всё помню. Даже то, что забывать было больно. Прости, что не сказал раньше. Ты была права – иногда нужно уметь ждать. Я ждал год, чтобы просто иметь право написать это. Прости за всё. Люблю тебя».

Я не знал, увидит ли она. Не знал, выбросит или оставит. Но надеялся.

И она оставила. Не выбросила. Значит, был шанс.

Я смотрел на дверь на крыше и думал: «Если она придёт – я сделаю всё. Всё, что она скажет. Буду ждать год, два, десять. Буду доказывать каждый день, что я не тот мудак, которым был».

Дверь открылась.

Она стояла на пороге. Растрёпанная, в огромной толстовке. С красными глазами и этим своим упрямым взглядом. Та самая девушка, которую я любил всё это время. И которую едва не потерял навсегда.

– Ты пришла. – сказал я.

Гениально, Илья. Ты готовился год, а выдал «ты пришла».

Пока она шла ко мне через всю крышу, я вдруг провалился в воспоминание. Самое первое. Самый первый поцелуй.

Конец летнего буткемпа. Мы только прилетели в Москву, стояли возле её подъезда. Я должен был идти домой, но она попросила меня остаться. Сказала: «Забрось вещи и приходи». И я пришёл. Конечно пришёл.

Я помню, как колотилось сердце. Как вспотели ладони. Валера тогда подошёл ко мне перед отъездом и сказал: «Ты дурак, если не скажешь ей. Она ждёт». А ей, как выяснилось позже, сказал то же самое.

– Лин, можно я начну первым? – выпалил я, едва она подошла.

И начал говорить. Несуразно, сбивчиво, но честно. О том, что она для меня больше чем подруга. О том, что я люблю её. О том, что готов на всё, лишь бы быть рядом.

А она вместо ответа просто встала на цыпочки и поцеловала меня.

Это был мой первый поцелуй. И я запомнил его навсегда – вкус её губ, тепло, разлившееся по телу, этот дурацкий дед на балконе, который что-то прокричал про нас. Мы стояли под фонарём, обнявшись, и я боялся дышать, боялся, что это сон.

– Почему молчишь? – спросила она потом.

– Потому что боюсь, что если заговорю, всё окажется сном. – ответил я.

Это был самый счастливый момент в моей жизни. До того, как я всё разрушил.

А потом был другой поцелуй. Белград. Клуб.

Я наговорил ей гадостей, унижал её, смотрел, как она плачет. А потом она выбежала на улицу, и я, сам не понимая, что делаю, пошёл за ней.

Она стояла под фонарём, дрожала из-за холода в одном платье, крича, срывая голос на меня. Слёзы текли по щекам, и я увидел в них себя – таким, каким стал. Монстром.

Я подошёл. Сказал что-то – не помню что. Она ответила. Мы снова начали перепалку, но я уже не слышал слов. Я смотрел на неё и думал: «Если я не сделаю что-то прямо сейчас, я потеряю её навсегда».

– Закончила?

– Да.

– Ну раз так.

Эти слова запомнились мне навсегда.

И я поцеловал её.

Это было необдуманно. Резко. Я даже не спросил, не предупредил. Просто шагнул вперёд и прижался к её губам, молясь всем богам, чтобы она не оттолкнула.

Она замерла. Не отвечала, но и не отталкивала. А потом... потом в этом поцелуе было всё. Вся боль года разлуки. Вся ненависть к себе. Вся любовь, которую я так и не смог убить.

Когда я отстранился, она смотрела на меня растерянно. А я... я хотел провалиться сквозь землю. Потому что понял: я не мог. После всего, что я наговорил, я не мог просто взять и поцеловать её. Это было насилием над её чувствами. Это было эгоистично.

Всю дорогу до отеля я ненавидел себя. Лежал в номере, смотрел в потолок и думал: «Ты идиот. Ты кретин. Она теперь будет ненавидеть тебя ещё сильнее».

Но она не ненавидела. Или ненавидела, но дала шанс. И вот сейчас стояла передо мной на крыше, живая, настоящая, моя.

Но она пришла. И это было главное.

Она подошла ближе. Я видел, как она дрожит – то ли от ветра, то ли от эмоций, то ли от всего сразу. В руках сжимала что-то – кажется, ту самую монетку.

– Ты знал, что я приду. – сказала она. Голос хриплый, уставший. После сегодняшнего поражения у неё был полное право сорваться на мне, послать, развернуться и уйти. Но она стояла. Смотрела на меня.

– Знал. – ответил я. – Ты всегда была любопытной. И упрямой. И суеверной до чёртиков.

Я сделал шаг в её сторону. Она не отшатнулась.

– Ты принесла монетку?

Она медленно вытащила руку из кармана, разжала пальцы. На ладони лежала та самая потёртая монетка, которую я положил в коробку с часами. Маленький кусочек металла, который вдруг стал самым важным в мире.

– Зачем всё это, Илья? – спросила она. – Зачем квест? Зачем следить за моим окном? Зачем ждать, пока я сама пойму?

Я вздохнул. Подошёл ещё ближе. Теперь между нами был всего шаг. Я мог дотронуться до неё. Мог обнять. Но не решался.

– Потому что я заслужил, чтобы ты не верила ни одному моему слову. – сказал я. – После всего, что я наговорил тебе в Белграде... после всего, что сделал... я не имею права просто подойти и сказать. Ты бы не поверила. Я бы сам себе не поверил.

Я протянул руку. Она машинально положила монетку мне в ладонь. Наши пальцы соприкоснулись – и от этого короткого касания по коже побежали мурашки. Те же самые, что год назад. Ничего не изменилось.

– Поэтому я придумал этот квест. – продолжил я, сжимая монетку в кулаке. – Чтобы ты сама захотела меня найти. Чтобы у тебя был выбор – прийти или нет. Чтобы, когда ты отдашь мне эту монетку, примета перестала работать, и между нами не было бы той ссоры, той разлуки, что была.

Я смотрел на неё и не узнавал. Точнее – узнавал. Слишком хорошо. Каждую чёрточку, каждый изгиб губ, каждую родинку на щеке. Она была всё той же Линой, которую я любил. И в то же время другой – взрослее, сильнее, мудрее.

– И что теперь? – спросила она. – Ты получил монетку. Примета не сбудется. Дальше что?

Я протянул ей коробочку, которую держал в руках всё это время.

– Открой.

Она взяла. Подняла крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал тот самый браслет. Серебряный, с сердечком. Который я нашёл под кроватью через неделю после её отъезда.

Она замерла. Подняла на меня глаза.

– Ты... где ты его нашёл?

– Под кроватью. – ответил я. – Дома, в Орехово-Зуево. Ты, наверное, обронила, когда... – я замолчал. – Когда мы поссорились тогда. Я нашёл его через неделю после того, как ты уехала. И всё это время хранил. Ждал момента, когда смогу вернуть.

Она смотрела на браслет, и я видел, как в её глазах закипают слёзы. Не от боли – от всего сразу.

– Илья... – прошептала она.

– Я много чего натворил, Лина. – сказал я. – Я был мудаком. Я был слепым, тупым эгоистом, который не ценил то, что имел. Знаю, повторял и говорил это уже тысячу раз. Но этот год без тебя... он меня сломал. И собрал заново. Я не прошу прощения. Я прошу шанс. Один шанс показать, что я могу быть другим.

Она молчала. Смотрела на меня, и в её глазах было столько всего – боль, недоверие, усталость. И надежда. Совсем крошечная, спрятанная глубоко, но она была.

– Я не знаю, Илья. – прошептала она. – Я не знаю, смогу ли я снова тебе довериться. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю ту боль. Те слова. Те ночи, когда я плакала в подушку.

– Я знаю. – ответил я. – И я готов работать над этим. Готов ждать, сколько нужно. Готов доказывать каждый день, каждым своим поступком, что я достоин твоего доверия.

Ветер стих. В наступившей тишине я слышал, как бьётся моё сердце. Громко, отчаянно, надеясь.

– Ты серьёзно готов ждать? – спросила она. – Ты, который никогда не умел ждать?

– Я научился. – улыбнулся я. – Год без тебя – отличная школа терпения.

Она не выдержала и улыбнулась в ответ. Самая маленькая, самая хрупкая улыбка, но она была.

– Ты ненормальный. – сказала она.

– Абсолютно. – согласился я. – Но ты же знала это, когда соглашалась встречаться со мной в первый раз.

– В первый раз я была наивной дурочкой.

– А сейчас?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я стоял перед ней, открытый, уязвимый, беззащитный. Таким, каким не был никогда. Ни перед кем.

– Сейчас я просто устала. – ответила она честно. – Устала ненавидеть. Устала вспоминать. Устала быть сильной. Может быть, я тоже хочу просто... быть рядом.

Я шагнул к ней и осторожно, будто боясь спугнуть, обнял. Она замерла на секунду, а потом – сдалась. Уткнулась носом в моё плечо, вдохнула знакомый запах. Я чувствовал, как она дрожит, и прижимал её крепче.

– Я скучал, Лина. – прошептал я куда-то в её волосы. – Очень скучал.

– Я тоже. – ответила она, и это было честно.

Мы стояли на крыше, обнявшись, и ночной Абу-Даби сиял под нами миллионами огней. Где-то внизу гудели машины, где-то далеко взлетали самолёты, а здесь, наверху, были только мы, только эта минута, только эта хрупкая надежда.

– Что теперь? – спросила она, не поднимая головы.

– Теперь? – я чуть отстранился, заглянул ей в глаза. – Теперь всё просто. Я буду рядом. Буду доказывать. А ты будешь принимать решения. Не торопясь, не нажимая. Всё будет так, как ты захочешь.

– А если я не захочу?

– Тогда я приму и это. Буду страдать, но приму. Потому что твоё счастье для меня важнее, чем моё.

Она посмотрела на меня и увидела, что я говорю серьёзно. Абсолютно, безоговорочно серьёзно.

– Ты правда изменился. – прошептала она.

– Надеюсь, что да. И надеюсь, что ты дашь мне шанс это доказать.

Она не ответила. Вместо ответа взяла меня за руку и повернулась к городу.

– Смотри. – сказала она. – Красиво.

Я смотрел не на огни города. Я смотрел на неё.

Ветер трепал её волосы, пряди падали на лицо, закрывали щёки, касались губ. Она не убирала их – просто стояла, закутанная в широкую толстовку и смотрела на миллионы огней внизу.

А я смотрел на неё.

На то, как свет откуда-то снизу – от рекламных щитов, от проезжающих машин, от далёких небоскрёбов – падал на её лицо, делая его то золотым, то серебряным, то снова тёплым, живым, настоящим. На то, как она чуть прищурилась, вглядываясь в горизонт. На то, как её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.

Я смотрел и думал: «Как я мог жить без этого лица целый год? Как я мог просыпаться и не видеть его? Как я мог делать вид, что мне всё равно?»

Она была прекрасна. Не той картинной красотой, которую штампуют журналы. А другой – живой, настоящей, той, от которой перехватывает дыхание. Родинка на щеке, которую я целовал тысячу раз. Шрам на брови – упала в детстве с велосипеда. Ямочки на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. Я помнил каждую чёрточку. Я изучал это лицо годами. И сейчас, глядя на неё, понимал, что не переставал любить ни на секунду.

Она повернулась ко мне, и наши глаза встретились. В её янтарных глазах плясали отблески огней – и что-то ещё. Что-то, чему я боялся дать имя.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, уголками губ. Но это была её настоящая улыбка – не та, которую она дарила фанатам и камерам. Та, которую помнил только я.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. Я держал её за руку, чувствовал холод её пальцев, слушал, как ветер играет с её волосами, и думал, что это – самый лучший момент в моей жизни.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце – в унисон с моим. И в этот момент я понял, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось дальше. Что бы ни ждало нас завтра. В этот момент мы были вместе. По-настоящему.

Она уткнулась носом в моё плечо, и я снова вдохнул запах её волос. Тот самый, который помнил всё это время. Тот, от которого щемило сердце.

Она подняла голову, посмотрела на меня. И улыбнулась – той самой улыбкой, ради которой я был готов на всё.

Мы стояли на крыше, обнявшись, и смотрели, как город внизу живёт своей ночной жизнью. Где-то гудели машины, где-то смеялись люди, где-то взлетали самолёты. А здесь, наверху, были только мы. Только эта минута. Только эта хрупкая, но уже такая реальная надежда

Я не думал ни о чём. Просто чувствовал тепло её ладони в своей и думал, что это – самое правильное, что было со мной за последний год.

– Знаешь. – сказала она вдруг. – Я ведь тоже смотрела на твоё окно. Каждый вечер, когда приезжала на турниры. Думала: а вдруг ты тоже там стоишь и смотришь?

– Стоял. – ответил я. – Часто.

Она улыбнулась. Слабо, устало, но улыбнулась.

– Дураки мы. – сказала она.

– Дураки... – согласился я. – Но, может быть, исправимые?

Она не ответила. Просто сжала мою руку крепче.

Мы простояли так ещё долго. Говорили ни о чём и обо всём одновременно. О турнире, о её завтрашнем отлёте, о моих матчах, о всякой ерунде. И о важном – тоже. О том, что будет дальше. О том, что мы оба боимся. О том, что надежда – это страшно, потому что её можно снова разбить.

– Завтра улетаю. – сказала она, когда мы уже собирались уходить. – Рано утром.

– Я знаю. – я сжал её пальцы. – Я провожу?

– У тебя же матч.

– После матча. Если успею – в аэропорт. Если нет – напишу. Тысячу раз напишу.

Она замерла на секунду, глядя на меня. Потом вдруг встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. Коротко, почти невесомо.

– Спасибо за часы. – прошептала она. – И за этот вечер. Он был... важным. Очень.

– Лин...

– Завтра поговорим. – перебила она. – В самолёте будет много времени думать. Я напишу.

– Я буду ждать.

Она улыбнулась и скрылась за дверью, ведущей вниз.

Я остался один. Ветер снова поднялся, трепал волосы, заставлял щуриться. Но внутри было тепло. Впервые за долгое время – по-настоящему тепло.

Я достал из кармана монетку. Ту самую, которую она мне отдала. Подкинул, поймал, спрятал обратно – ближе к сердцу. Рядом с браслетом, который я носил год. Рядом с надеждой, которую не убил.

***

Неделя после турнира прошла как в тумане.

Мы разъехались кто куда. Я вернулся в Германию, на базу G2 под Мюнхеном, и пытался втянуться в привычный ритм – тренировки, демки, снова тренировки. Но что-то было не так. Я ловил себя на том, что каждые полчаса проверяю телефон. Жду сообщения от неё.

Она писала. Каждый день. Коротко, но тепло.

«Как тренировка?»
«Нормально. TaZ опять заставил всех до двух ночи сидеть».
«В Москве минус пятнадцать. Я не выхожу из дома, только если за едой и к родителям заезжаю».

Я отвечал. О своих тренировках, о ребятах, о том, что в Германии тоже холодно, но как-то по-другому. О всякой ерунде.

Но что-то в её сообщениях изменилось. Они стали короче. Сдержаннее. Будто она о чём-то думала, но не решалась сказать. Между строк читалась усталость – не физическая, а та, глубокая, когда человек устаёт от всего сразу.

Я спрашивал: «Ты как? Всё нормально?»
Она отвечала: «Да, всё хорошо. Просто устала».

Я верил. Потому что хотел верить. Потому что после всего, что между нами было, я не мог вообще сомневаться. Потому что она сказала: «Я хочу попробовать». И я вцепился в эти слова, как утопающий в соломинку.

09.12.23. Утро, которое я не забуду никогда.

Я проснулся, как обычно, первым делом потянулся к телефону. Солнце ещё не встало, за окном было серо и холодно, на стекле разводы от ночного дождя. Проверил сообщения – от неё ничего. Странно. Обычно она писала по утрам, даже если просто отправляла смайлик.

Я зашёл в Telegram, пролистал ленту. И замер.

Новостной канал CS2NEWS. Пост, который висел в топе уже час. Заголовок, от которого у меня похолодело внутри.

«Алина yeeplina уходит в инактив: официальное заявление Cloud9»

Я не помню, как открыл пост. Помню только, что читал и не верил своим глазам. Экран телефона расплывался, хотя я не плакал – просто не мог сфокусироваться.

«Официальное заявление Cloud9 Esports:
После завершения Blast World Final 2023 наша игрок Алина «yeeplina» приняла решение временно приостановить карьеру. Мы поддерживаем её решение и верим, что этот перерыв пойдёт ей на пользу. Алина – невероятно талантливый игрок, и мы ждём её возвращения, когда она будет готова. Спасибо за всё, что ты сделала для команды. Отдыхай, ты это заслужила».

Я перечитал пять раз. Потом ещё пять. Десять. Каждое слово врезалось в память, отпечатывалось калёным железом.

Инактив. Она уходит в инактив.

Как? Почему? После турнира, где она была лучшей в команде? После того, как мы только начали... что? Восстанавливать то, что разрушили? После того, как она сказала, что хочет попробовать?

Я схватил телефон и набрал её номер. Не сообщение – позвонил. Пальцы дрожали так, что я едва попадал по кнопкам.

– Абонент временно недоступен...

Я набрал снова. Тот же результат. Ещё раз. И ещё. Автоматический голос отвечал одно и то же, холодно и равнодушно, и с каждым разом во мне росла глухая паника.

Тогда я написал. Десять сообщений подряд, одно за другим, не думая, не соображая, просто выплёскивая всё, что было внутри:

«Лина, что происходит?»
«Ты в порядке?»
«Позвони мне, пожалуйста».
«Я волнуюсь».
«Что случилось?»
«Это из-за меня?»
«Пожалуйста, ответь».
«Я не понимаю».
«Лина...»

Ответа не последовало.

Я сидел на кровати, сжимая телефон в руке, и смотрел на её статус. Была больше часа назад в сети. Минута, пять, десять, полчаса. За окном начало светать, но я не замечал. В голове было пусто. Совсем. Только этот дурацкий заголовок прокручивался снова и снова.

В какой-то момент в дверь постучали. Я не ответил. Стук повторился, потом дверь открылась.

– Илья, ты чего? Тренировка через час. – Нико стоял на пороге, уже одетый, с чашкой кофе в руке. – Ты что, не слышал? Я стучусь пять минут.

Я поднял на него глаза. Наверное, вид у меня был тот ещё, потому что он сразу изменился в лице. Улыбка сползла, брови сошлись к переносице.

– Что случилось?

– Она ушла в инактив. – сказал я. Голос звучал глухо, будто не мой. Чужой, надломленный, простуженный.

Никола присвистнул. Подошёл, сел рядом на кровать. От него пахло кофе и чем-то домашним, но я почти не чувствовал запахов.

– Алина? Из Cloud9?

Я кивнул.

– И что она говорит?

– Не отвечает. Вообще. Телефон отключён.

Он помолчал, глядя куда-то в стену. Потом положил руку мне на плечо – тяжелую, тёплую, ободряющую.

– Слушай, я не знаю, что у вас там было последнюю неделю. Но если она приняла такое решение – значит, на то были причины. Может, ей нужно время. Может, она не готова сейчас говорить. Дай ей пространство.

– Я не могу просто сидеть и ждать. – выдохнул я. – Я не знаю, что с ней. Вдруг что-то случилось?

– Если бы что-то случилось, ты бы уже знал. Новости разносятся быстрее, чем лесной пожар. Скорее всего, она просто... устала. Выгорела. Это бывает. Это нормально.

Я знал, что он прав. Но от этого не было легче.

– Иди умойся. – сказал Никола, вставая. – Через час тренировка. Жизнь продолжается. А она... она объявится, когда будет готова. Поверь мне. Я таких ситуаций видел достаточно.

Я кивнул. Он вышел, прикрыв за собой дверь.

Я просидел так ещё минут пятнадцать. Может, тридцать. Не помню. В какой-то момент понял, что опаздываю на тренировку, встал, умылся, оделся – всё на автомате, как робот. Тело двигалось, а мысли были где-то там, в Москве, у неё.

Вечером того же дня, когда я уже вернулся с тренировки и тупо лежал на кровати, глядя в потолок, тогда и грянул второй удар.

CS2NEWS снова взорвался новостью. Я увидел уведомление на телефоне, открыл – и внутри всё оборвалось.

«Дмитрий sh1ro покидает основной состав Cloud9 и переходит в команду Team Spirit»

Я прочитал и выдохнул так, будто меня ударили под дых. Дима. Тот самый Дима, который сидел рядом с ней на всех тренировках. Тот, кто молча клал руку на плечо после поражений. Тот, кто подарил ей блокнот на день рождения. Её самый близкий человек в команде – уходит.

Я представил, как она это восприняла. Как сидит одна в пустом практисе, где ещё неделю назад они обсуждали тактики. Как смотрит на пустое место рядом. Как пытается улыбаться, когда внутри всё разрывается.

Теперь я понимал. Всё это время она чувствовала, что команда разваливается. Чувствовала, что не может найти себя. Что-то шло не так, а она молчала, носила в себе, пыталась быть сильной. А потом приняла решение.

Но почему она не сказала мне? Почему не позвонила, не написала, не дала хотя бы намёка?

Я снова взял телефон. Долго смотрел на пустой экран, на нашу переписку, где последним было её «Спокойной ночи» с сердечком. Потом набрал, тщательно подбирая каждое слово:

«Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Я понимаю, что ты, наверное, не хочешь ни с кем говорить. Но просто знай: я здесь. Что бы ни случилось, я рядом. Когда захочешь – я отвечу. Всегда. Твой Илья».

Отправил и убрал телефон в ящик тумбочки. Чтобы не искушаться, не проверять каждые пять минут.

Она не ответила ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

***

Я не писал больше. Не хотел давить. Просто ждал. Как обещал на той крыше.

Новости продолжали сыпаться одна за другой.

Cloud9 объявили о поиске новых игроков. В интернете начали гадать, кто займёт место Алины и Димы. Называли разные имена, строили теории, спорили до хрипоты.

Team Spirit официально представили Диму. Я смотрел видео с презентации – он стоял в новой форме, спокойный, уверенный, давал короткое интервью. Сказал, что рад новому этапу, что Team Spirit – отличная команда, что он будет стараться. Про Алину – ни слова. Ни намёка. Будто её и не было.

В комментариях под постом о переходе Димы кто-то спросил: «А что с yeeplina? Они же были друзьями?» Ответа не было. Ни от него, ни от кого-то ещё.

В интернете бушевали споры. Кто-то писал, что она сломалась, что не выдержала давления, что киберспорт не для девушек. Кто-то – что это тактический ход, что она вернётся через полгода ещё сильнее, в другую команду. Кто-то просто желал ей удачи, писал тёплые слова, надеялся, что она прочитает.

Я читал всё. Каждый пост, каждый комментарий, каждую теорию. Я залазил в самые тёмные углы интернета, читал даже откровенно злобные комментарии, и каждый раз во мне поднималась глухая, тяжёлая ярость. Хотелось найти этих людей и объяснить им, как они ошибаются. Что она не сломалась. Что она сильная. Что она просто... устала.

Но я молчал. Потому что не имел права говорить за неё.

Дни тянулись бесконечной чередой. Тренировки, демки, сон, еда, снова тренировки. Я существовал на автомате, делал то, что должен, но внутри была пустота. Не та, от которой я страдал год назад – выматывающая, чёрная, всепоглощающая. Другая. Тихая, выжидающая, похожая на зимнее небо перед снегопадом.

Я ловил себя на том, что во время игр смотрю на карту и думаю: «А что бы она сделала на моём месте?» Во время перерывов проверял телефон – вдруг сообщение? По ночам лежал и вспоминал её голос на крыше: «Я тоже буду ждать».

Вот только кто кого ждёт теперь?

Никола и Неманья видели моё состояние, но не лезли. Только иногда обменивались взглядами за моей спиной. Расмус однажды спросил, всё ли в порядке, я кивнул – он не поверил, но настаивать не стал. В G2 вообще умели уважать личное пространство. За это я их и ценил.

Но иногда, когда мы оставались вдвоём с Николой, он бросал короткие фразы:

– Дай ей время.
– Она вернётся.
– Ты справишься.

Я кивал, но внутри ничего не менялось.

23.12.23 года. Вечер.

Я уже ложился спать, когда телефон на тумбочке завибрировал. Один раз. Коротко. Но этот звук прозвучал для меня как сирена.

Я схватил его так быстро, что едва не выронил. Экран светился уведомлением. Сообщение. От неё.

Пальцы дрожали, когда я открывал чат.

«Прости, что молчала. Не могла говорить. Не могла объяснить. Даже себе. Просто... устала. Очень. Не хочу мучать ни тебя, ни себя. Но, по-другому никак. Ты был прав на крыше – иногда нужно уметь ждать. Спасибо, что ждёшь. Я напишу ещё. Скоро. Обещаю».

Я перечитал раз десять. Потом ещё пять. Каждое слово, каждую букву, каждую точку. И чувствовал, как внутри разжимается ледяная хватка, которая держала меня все эти недели.

Она жива. Она в порядке. Она помнит. Она обещает.

Я набрал ответ – медленно, тщательно подбирая слова, стирая и переписывая заново:

«Я никуда не тороплюсь. Жду сколько нужно. Ты главное – береги себя. И знай: я всегда рядом. Даже когда молчу. Даже когда за тысячи километров. Твой Илья».

Отправил и замер.

Ответ пришёл через минуту. Всего одно слово:

«Знаю».

И этого было достаточно. Более чем достаточно.

Я отложил телефон, закрыл глаза. В груди разливалось тепло – маленькое, хрупкое, но живое. Как огонёк свечи на ветру, который никак не может погаснуть.

Я лёг на кровать, уставился в потолок. За окном падал снег – крупными хлопьями, медленно, красиво, очень непривычно, после недельного нахождения в Абу-Даби.

Рождественская Германия за окном сияла огнями, где-то вдалеке мигали гирлянды на ёлках. А я думал о ней.

Потом встал, подошёл к столу, открыл верхний ящик. Там, на самом дне, под стопкой старых чеков и забытых флешек, лежала маленькая потёртая монетка. Та самая, которую она отдала мне на крыше. Местный дирхам, который я подложил в коробку с часами, а потом она вернула его мне.

Я взял монетку в руку, повертел в пальцах. На одной стороне – цифры, на другой – пальма. Тёплый металл, который, казалось, хранил тепло её ладони.

С ней я не расставался с той самой ночи. Всегда в кармане, всегда рядом. Маленький кусочек металла, который значил для меня больше, чем все трофеи вместе взятые.

Я сжал монетку в кулаке, подошёл к окну. За стеклом падал снег. Где-то там, в Москве, в своей комнате, сидела она. Думала. Вспоминала. Ждала.

А я буду ждать здесь. Сколько потребуется.

Потому что такие, как она, бывают раз в жизни. И я это понял, кажется, слишком поздно. Но лучше поздно, чем никогда.

Я посмотрел на монетку, потом на небо, усыпанное звёздами, которых почти не видно из-за городских огней.

6к слов

как-то мало(

снова поймала себя на мысли, что первые главы меня не устраивают.
то же самое, что и с историей про мирика:
первые главы очень слабые, думаю, переписать их.
нужно или нет? напишите в комментариях.