Связаны. // m0nesy //

Я побрела в сторону отеля, и холод впивался в кожу тысячами ледяных игл. Я была в одном лишь платье, бомбер остался в клубе, на стуле, брошенный в пылу бегства. Сумка и телефон, к счастью, были со мной – моя маленькая крепость посреди этого хаоса.

Взглянув на экран, я с тоской увидела время –
за полночь, и красную полоску заряда: 12%. Интернет здесь предательски не ловил. Я попыталась написать Яне и Валере, что ухожу, попросить подобрать мои вещи, но сообщения упорно висели в статусе ожидания появления сети. Телефон тихо умирал, забирая с собой последнюю возможность вызвать такси.

Вариантов было два: долгий, ледяной марш до отеля с перспективой жестокой простуды накануне дня рождения и Blast'а или унизительное возвращение в клуб, где только что разыграла драму на публике. Я выбрала третье, отчаянное – попытаться дозвониться до ребят, пока телефон окончательно не разрядился.

Обернувшись в тщетной надежде поймать хоть одну полоску сигнала, я увидела его.

Илья стоял на том же месте, скрестив руки на груди, наблюдая за мной. Он не ушёл. Он наблюдал. Почему?

Собрав остатки гордости в кулак, я подошла. Он приподнял бровь, молчаливый вопрос висел в воздухе: «Передумала?»

– Последняя просьба. – голос мой прозвучал тоньше, чем хотелось. – Вызови мне такси. Я переведу деньги, как сеть появится.

– Без проблем. – он ответил неожиданно просто. – Но сначала за курткой сходишь? Тут, мягко сказать, прохладно.

– Нет. Туда я не вернусь.

– Я могу сходить.

– Илья, хватит геройствовать, просто, закажи такси. Я многого прошу?

Он покачал голову, и вдруг его пальцы потянулись к молнии собственной тёмной кофты. Расстегнув её, он протянул вещь мне.

– На, надень. Она особо не поможет и спасет, но все же, согреет хоть немного.

– Не нужно. Вызови такси, и мы квиты.

– Вызову. Как только наденешь кофту. — В его голосе зазвучало знакомое, непоколебимое упрямство. — Серьёзно. Бартер.

Всё желание хоть как-то с ним договариваться мгновенно испарилось. Он не изменился. Всё тот же каменный, негнущийся характер. Я закатила глаза и, развернувшись, пошла прочь.

– Спасибо огромное! – бросила я через плечо с ледяной вежливостью.

– Я же предлагал! – донёсся его голос. –
Истеричка!

Что-то во мне ёкнуло. Я обернулась и, не найдя достойных слов, просто показала ему средний палец, продолжая удаляться.

– Эй, стой! – крикнул он.

И я замерла. Почему-то замерла. Шаги приблизились, и вот он уже рядом.

– Ну что тебе?

– Такси через три минуты подъедет.

– Спасибо, так бы сразу. Переведу, если...

– Не надо. – перебил он коротко.

Я уже собралась снова закатить глаза, как на мои плечи мягко, почти невесомо упала тяжёлая, тёплая ткань. Его кофта. Я подняла взгляд на него – он изучал экран телефона, и в этот момент я увидела не того вечного, знакомого до боли соперника, а другого человека. Лицо стало чётче, взрослее, детская мягкость щёк уступила место скулам и более жёсткому контуру челюсти. Его глаза стали чуть тусклыми, но все же оставались такими же родными. Передо мной стоял уже не пятнадцатилетний парнишка, а почти взрослый мужчина, в глазах которого, сквозь привычную насмешку, проглядывала усталость и что-то ещё... что-то, что я давно в них не видела.

Машина подъехала, нарушая наше неловкое молчание. Я поправила на плечах его кофту, и вдруг импульс, сильнее разума, пронзил меня. Медленно, почти не веря себе, я сделала шаг к нему.

Когда я решилась обнять его, мир словно замер. Это было спонтанно, почти безумно. После всего, что произошло сегодня между нами. Но что-то глубоко внутри подсказывало, что этот жест нужен не только ему, но и мне.

Воздух между нами сгустился, наполняясь невысказанными словами и незажившими ранами.

Мир сузился до точки. Я обняла его. Мои руки обвили его шею, а его ладони, после секунды нерешительности, легли на мою спину, прижимая края кофты. И тогда это накрыло меня с головой – его запах.

Тот самый, что когда-то был моим личным наркотиком. Уникальный аромат из свежего белья, лёгких древесных нот, горьковатой парфюмерии и чего-то неуловимого, что было сутью его, Ильи. Запах, который когда-то был для меня синонимом дома, безопасности, безумного счастья. Рецепторы взбодрились, впитывая знакомые ноты, и сердце сжалось от резкой, сладкой ностальгии. Год боли, обид, расстояния – всё это рассыпалось в пыль перед простой химией памяти.

Его руки на моей спине были тяжелыми и в то же время бесконечно нежными. Они лежали точно там, где должны были лежать, лежали там, где лежали и год назад, будто мы никогда не разлучались. Я почувствовала его дыхание у своего виска – тёплое, ровное, и биение его сердца, отдававшееся эхом в моей груди. Это был тот самый, забытый ритм, под который когда-то бились наши сердца в унисон.

Перед глазами всплыло прошлое: ночь в тренировочном лагере NaVi, качели во дворе, и он, обнявший меня так крепко, словно боялся, что я испарюсь. Он тогда, сдавленным от ревности голосом, признался, что не может видеть, как я смеюсь с кем-то другим. Это была первая, неловкая и такая искренняя вспышка его собственничества, которая тогда не испугала, а, наоборот, согрела.

Внутри бушевала буря противоречий. Разум выстраивал баррикады из старых обид: «Он уже ломал тебя! Не забывай!» Но сердце, заглушённое на год, забилось в исступлённом, ликующем ритме: «Он здесь. Он настоящий. И он держит тебя так, будто ты что-то бесценное, что он случайно выронил и теперь, затаив дыхание, нашел».

Слёзы вырвались наружу – не от гнева или обиды, а от этой невыносимой, всеразрушающей нежности, смывшей все защитные укрепления. В его объятиях я одновременно чувствовала себя уязвимой до дрожи и защищённой от всего мира. И самое страшное осознание пришло тогда: я никогда не переставала его любить. Вся ненависть была лишь оболочкой, за которым пряталась эта неистребимая, безумная привязанность.

Но одного поцелуя, объятия, одного запаха и эха прошлого было мало. Этого было недостаточно, чтобы построить что-то новое на руинах.

Я медленно, будто сквозь густой сироп, разжала руки и отступила на шаг. Ночной холод снова коснулся кожи, но теперь он смешивался с теплом, оставшимся от него и от его кофты.

– Спасибо. – прошептала я, и в этом слове было всё: и за такси, и за одежду, и за эту минуту, которая вернула мне часть меня самой, той, что я считала навсегда потерянной.

– Садись давай. – тихо сказал он, кивнув на ждущую машину. – Таксист ждёт.

Я повернулась и села в салон, унося с собой его запах, впитавшийся в ткань, и крошечную, хрупкую, но живую искру надежды где-то очень глубоко внутри. Дверца захлопнулась, отделяя меня от него и от этой ночи, но чувство его рук на спине и стук его сердца ещё долго отзывались тихим эхом в моей памяти.

Я закрыла дверь такси, и мир снаружи стал тихим, изолированным спектаклем за тонированным стеклом. По окну медленно сползали одиночные капли маленького дождя, застывая в пути, будто не решаясь упасть. За ними мелькали золотые квадраты окон – чужие жизни, чужие уюты.

Машина мягко плыла по ночному городу, а я, закутавшись в его кофту, вдыхала знакомый аромат. Цитрус, лёгкая горчинка древесины, что-то неуловимо свежее... И тут меня осенило. Это те самые духи. Те, что я выбирала полдня, чтобы подарить на нашу первую годовщину. Он до сих пор ими пользуется. Значит ли это, что каждый раз, нанося их, он вспоминает тот день? Ту Алину? Запах вызывал приступ острой, сладкой ностальгии, тут же отравленной горечью недоверия.

«Он выглядел иначе. Взрослее. Серьёзнее. – пронеслось в голове. – Но кто он теперь? Искренний человек или просто более умелый актёр?»

Телефон наконец ожил в руке, и на экран посыпались уведомления. Сообщение от Яны, от Валеры... И одно – с пустым аватаром, от номера, который я когда-то знала наизусть, но не видела в списке контактов больше года.

Илья.

Он разблокировал меня. Просто так, среди ночи, после всего.

– Напиши, как будешь в отеле. Я переживаю.

Он... переживает? После всех этих месяцев холодного игнорирования, после язвительных интервью и ледяных встреч за кулисами – теперь он «переживает»?

Внутри снова разгорелась война. Одна часть, измученная и одинокая, жадно хваталась за эту соломинку: «Он изменился! Он понял! Дайте же ему шанс!» Другая, закалённая предательством, отвечала ледяным эхом: «Он играет. Он почувствовал, что ты дрогнула в том объятии, и теперь проверяет почву. Не ведись.»

Я боялась. Боялась снова довериться и получить нож в спину. Но ещё больше я боялась отпустить его окончательно – и однажды увидеть в соцсетях фото с другой девушкой, улыбающейся его улыбкой, слышащей его тихий смех по утрам. Боялась, что он легко отпустит всё это, а я так и останусь с этой незаживающей трещиной в душе.

Но и простить его так быстро и легко, я не могла, пока не буду убеждена в том, что он изменился.

– Зачем, Илья? – набрала я, и пальцы дрожали. – Что, оказывается легко перешагнуть через свою невыносимую гордыню, ради «неприятной личности»? – я процитировала его же слова с того злосчастного интервью.

Ответ пришёл почти мгновенно:
– Не начинай. Не веди себя как ребенок.

– Начни с себя, посмотри в зеркало. – ответила я, закатывая глаза. В машине было душно.

– Просто напиши, когда доберёшься. И всё.

Я откинула телефон на сиденье. Нет. Это всего лишь его минутная слабость, скука или чувство вины. Нельзя позволить красивым жестам – кофте, такси, внезапной разблокировке стереть целый год боли. Я была полна решимости. Если что-то и начнётся, то только на моих условиях. Пусть он теперь попробует догнать. Пусть понервничает. Пусть почувствует ту неопределённость, в которой он держал меня все эти месяцы.

Городские огни плыли за окном, и в их мерцании проступало лицо того пятнадцатилетнего Ильи – неловкого и смазливого мальчишки, чья ладонь становилась горячей и влажной в моей руке. Тот Илья сочинял мне песни, рожденные от скуки на уроках, а его главной мечтой было – стать киберспортсменом. Теплый, наивный, весь из будущего. А этот... Этот воплотил все те мечты в жизнь, но в результате стал похож на точный и бездушный алгоритм, где нет места той искре.

Такси остановилось у освещённого подъезда отеля. Перед тем как войти, посмотрела на телефон – последнее сообщение от Ильи:

– Напиши, когда будешь в номере. И спокойной ночи.

Я вышла – и мир перевернулся.

Дождь прекратился. Почти. Вместо него с чёрного, чистого неба, словно нарушая все прогнозы, начал падать снег. Снег с дождем. Но какой никакой снег. Первый снег этой осени. 20 ноября. Тонкие, пушистые хлопья кружились в свете фонарей, медленно и торжественно, как в самом красивом романтическом фильме. Они таяли на тёплом асфальте, но уже покрывали тончайшим слоем крыши и капот машины. Я замерла, подставив лицо под эти холодные, невесомые поцелуи зимы. Это было волшебно. И невыносимо вовремя.

Стоя у лифта, я понимала, что нахожусь на самой опасной развилке. Обида и осторожность твердили одно. А это снежное чудо, этот запах его духов на моей коже и едва тлеющая надежда – шептали совсем другое.

«Может, дать ему шанс? Но не сейчас. Пусть подождёт. Пусть почувствует, каково это – быть на моём месте.»

Лифт мягко поднял меня. И в тот самый момент, когда двери должны были закрыться, телефон снова завибрировал в кармане его же кофты. Я почти машинально вытащила его.

Новое сообщение от Ильи. Не «доехала?», не «спокойной ночи».

Всего одна строчка:

«Подумал о тебе – и пошёл снег.»

Дыхание перехватило. Это была строчка из той самой песни. Из нашего саундтрека самой первой совместной зимы, когда мы, два наивных подростка, грелись на промёрзшей лавочке, слушая музыку в одних наушниках и верили, что всё будет длиться вечно. Он помнил. Он не только помнил – он соединил это воспоминание с реальностью, с этим самым, падающим за окном снегом.

По моему лицу, против моей воли, растеклась маленькая, предательская улыбка. Он помнил. Он видел ту же магию в этом снеге, что и я.

И тут же я поймала себя. Нет. Нет-нет-нет. Это слишком красиво. Слишком идеально ложится в сценарий. Он мастер по эффектным жестам. Нельзя таять от одной строчки, какой бы идеальной она ни была.

Лифт доехал. Я вышла в тихий коридор, сжимая телефон в руке. Решение созрело твёрдым и холодным внутри, как снег за окном. Завтра я верну ему кофту. Вежливо, сухо, без намёков. И отойду в сторону. Пусть его слова и воспоминания столкнутся с реальностью моего молчания. Пусть докажет, что это не просто красивая ночная импровизация под снегопад, а начало чего-то настоящего. Доказательства нужны не в поэтических смс, а в поступках. В терпении. В умении ждать.

***

Я приняла душ, смывая с себя запах клуба, дождя и... его духов. Но лёгкий шлейф всё равно остался на кофте, висевшей на спинке стула. Телефон на тумбочке несколько раз светился тихими вспышками. Я видела это краем глаза, но не брала в руки. Пусть пишет. Пусть тревожится. Пусть почувствует, каково это – отправлять сообщения в пустоту, не зная, прочитают ли их когда-нибудь.

Я легла в кровать, утонув в тишине. За окном, в свете уличных фонарей, все так же кружился тот самый, не вовремя начавшийся, волшебный снег. А где-то там, в холодной ночи, оставался он – с его шансом, его смятением и строчкой из нашей старой песни, которая вдруг снова стала удивительно актуальной. Битва была далека от завершения. Она только начиналась. И на этот раз я собиралась вести её не сердцем, а холодным, бдительным разумом. По крайней мере, я так себе обещала.

***

Проснулась от назойливой вибрации где-то в районе подушки. Открыла один глаз – на экране, ярком в полутьме номера, холодно светилось: «12 непрочитанных сообщений от контакта Илья». Палец потянулся было к уведомлению, но замер в сантиметре от экрана. Нет. Не сейчас. Не сегодня. Я перевернула телефон экраном вниз, будто это могло заглушить тот гулкий, ноющий звук –звук его вины, его оправданий, его «нам надо поговорить», который я уже слышала сквозь цифровой шум, даже не открывая чат.

Встала, натянула на плечи халат. Окно в номер выходило на серый, спящий еще город. Заварила чай, долго смотрела, как в кружке танцуют и медленно тонут чаинки. В этой тишине было уязвимое, хрупкое спокойствие, которое он всегда умудрялся разбить. И будто по заказу – в дверь постучали. Не настойчиво, но твердо. Три четких удара, которые знакомая нота в мелодии наших разборок.

– Горничная. – почти помолилась я про себя, плетясь к выходу. – Пусть это будет горничная с полотенцами или с пополнением для мини-бара.

Но в глазок я увидела его. Он стоял, чуть ссутулившись, в том же темном худи, что и всегда. На сгибе его локтя висел мой оливковый бомбер – тот самый, который я забыла в клубе в пылу нашего позорного скандала. В другой руке – бумажный стаканчик, от которого поднимался легкий пар. Лицо его было бледным, с мешками под глазами, будто не спал, а провел ночь в беге по кругу собственных мыслей. А ведь он мог.

Я сделала глубокий вдох, будто готовясь нырнуть, и открыла дверь.

– Доброе утро. – его голос был хриплым от утра или от волнения. — Принес твой бомбер. И... купил кофе. Твой любимый, капучино с корицей.

Он протянул стаканчик и куртку. Воздух между нами стал густым, как патока.

– Спасибо за куртку. – сказала я, забирая бомбер. Прикосновение ткани было холодным. – Но я кофе не пью. Уже год как.

Маленькая ложь, колючка или флешка, брошенная ему под ноги. Пилa. Просто не хотела брать из его рук ничего теплого, ничего, что могло бы хоть как-то согреть этот лед.

Его пальцы слегка сжали стаканчик.

– Лин, давай поговорим. Нам правда есть что обсудить.

– Нет. – мое слово вылетело четким и отточенным, как лезвие. – Не сейчас. В следующий раз.

И я закрыла дверь. Не хлопнула, а именно закрыла – медленно, неотвратимо, глядя ему прямо в глаза, пока щель между нами не исчезла совсем. Прислонилась лбом к прохладному дереву двери. В ушах стучали его слова. Пусть постоит. Пусть побегает еще. Только так, может, в его вычислительном, победном мозгу щелкнет, что я не трофей, не ачивка, не точка сохранения, которую можно откатить. Я – живой человек, и меня сломали. Сломал именно он.

Сделала глоток чая. Он уже стал холодным, пресным.

Стук повторился. Терпеливый, настойчивый. Я зажмурилась, считая до пяти, глубоко вдыхая воздух.

После минутной паузы из коридора послышался крик Ильи:

– Я знаю, что вёл себя ужасно. Все все это время... Я был слеп.

Я продолжила пить чай, не оборачиваясь.

– Слеп он был... Где были эти признания раньше? – бурчала я под нос.

– Алина, пожалуйста... – тот не успел договорить.

Поставив чашку на стол, она со звоном ударилась об поверхность твердого стола, я открыла дверь.

Он стоял там, и на смену усталости в его глазах пришло то самое знакомое, каменное упрямство. То самое, из-за которого мы и ругались до хрипоты.

– Да что тебе, в конце концов, нужно? – прошипела я, сжимая ручку двери так, что костяшки побелели.

– Поговорить. – отчеканил он. – Я буду стоять здесь до посинения, пока ты не согласишься. Ясно?

Он не просто сказал – он поставил ладонь на косяк, блокируя дверь. Физически. Этот жест, этот захват пространства вывел меня из себя окончательно.

– Хорошо! – выкрикнула я, и мой голос прозвучал неестественно высоко. – Стой! Надейся, молись, на то, что это вызовет у меня хоть каплю жалости.

И я с силой захлопнула дверь. На этот раз грохот был на весь этаж. Развернулась, прислонилась спиной к древесине, словно удерживая осаду. Сердце колотилось где-то в горле. Затем, с театральной медлительностью, вернулась к своему столу, налила новую чашку. Действовала нарочито плавно, как в замедленной съемке: подняла чайник, наклонила, опустила ложку, помешала. Звон фарфора о фарфор звучал в тишине номера оглушительно. Пусть наблюдает за этой немой сценой покоя, в которую ему нет входа.

Я чувствовала себя не возлюбленной, не бывшей – злой, изможденной матерью, которая, исчерпав все слова, наказывает ребенка молчаливым презрением. И это сравнение было горьким, унизительным и для него, и для меня.

Тишина в коридоре затянулась. И вдруг его голос, негромкий, но четкий, просочился сквозь дверь, лишенный всякой бравады:

– Я знаю, что вёл себя ужасно. Все это время... я был слеп. Полностью, абсолютно слеп.

Я не обернулась. Сделала еще один глоток. Горький.

– Да что он заладил? Слеп он был... – пробормотала я в свою чашку, и эхо этого слова зазвучало в голове. – Где были эти озарения раньше? Когда я плакала в подушку? Когда ждала звонка? – вновь пробормотала я себе под нос.

– Алина, пожалуйста... – его голос сорвался.

Это «пожалуйста», это жалкое, надтреснутое слово стало последней каплей. Я с такой силой поставила чашку на стол, что чай расплескался, оставив на дереве темное пятно. Резко рванула дверь на себя.

– У тебя есть пять минут! – выпалила я, отступая, чтобы впустить его в номер. – И только потому, что ты уже мешаешь соседям, а я не хочу вызова администрации.

Он переступил порог, и пространство номера сразу сжалось, наполнилось напряжением и его присутствием. Он не стал ходить, остался стоять у входа.

– Я понимаю, почему ты так себя ведёшь. –начал он, глядя куда-то мимо меня. – Я понимаю, что ты чувствуешь...

– Ты?! – мой смех прозвучал резко и неуместно. – Ты понимаешь, что я чувствую? Ты, который за год ни разу не спросил, как у меня дела, если это не было связано с твоими публичными имиджем или внезапным приступом ностальгии? О чём ты вообще говоришь, Илья?

Мой голос дрожал, но теперь это была не дрожь слабости, а дрожь от сдерживаемой годами ярости, обиды, разочарования.

Он сделал шаг вперед, и на этот раз его глаза нашли мои. В них не было привычной уверенности, только усталое отчаяние.

– Я понимаю, что тебе больно. Что ты не заслужила ничего из того, что я устроил. Что я вёл себя как законченный, эгоистичный мудак, который принял твою любовь как данность и растоптал её, потому что ему было «некогда» или «сложно». – он провёл рукой по лицу, и этот жест был таким усталым, таким человечным, что на секунду моя броня дала трещину. — Этот последний год... я каждый день проигрывал в голове тот скандал на улице. Твоё лицо. Я думал о том, как методично, шаг за шагом, губил лучшее, что у меня было. Не гордость даже... тупость. Глупость и слепота.

Я отвернулась к окну, скрестила руки на груди так туго, будто пыталась удержать себя от разлета на осколки. За окном город окончательно проснулся, начался чей-то день, чья-то жизнь, не разбитая вдребезги.

– Удобно сейчас всё это говорить. – произнесла я в стекло, за которым копошились далекие машины. – Очень эффектно. Где ты был, когда я ждала этих слов? Когда писала тебе в пустоту? Когда пыталась достучаться? Ты был слишком занят своей новой, блестящей жизнью, где не было места для чего-то такого ненадежного, как чувства.

– Я был слишком глуп, чтобы понять это сразу. - его голос стал тише, но от этого только напряженнее. – И слишком горд, чтобы признать, что разрушил всё своими руками. Но сейчас... Сейчас я готов на всё. На любые твои условия. Чтобы просто доказать, что я не тот идиот, что стоял перед тобой тогда. Что я могу... исправить.

Его лицо было искренним. В этом и была самая страшная ловушка. Я помнила все те разы – после первых ссор, после невыполненных обещаний. Когда он смотрел так же искренне, клялся, что всё изменится. А потом снова погружался в свой мир стримов, турниров и тиммейтов, оставляя меня на периферии, в режиме ожидания, которое никогда не заканчивалось.

В номере повисла тишина. Её нарушало только монотонное тиканье старых настенных часов, отсчитывающих секунды, минуты, годы, которые мы уже никогда не вернем. Я медленно обернулась. Гнев во мне угас, выгорел, оставив после себя холодную, тяжелую усталость, похожую на пепел.

– Пять минут истекли. – сказала я без интонации, указывая подбородком на дверь. – Уходи.

Он замер на секунду, будто проверяя, не передумаю ли я. Потом просто кивнул. Без споров, без новых попыток.

– Хорошо. Но это не конец, Алина.

Он вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. В воздухе, смешиваясь с запахом чая, висел едва уловимый, но такой знакомый шлейф его духов – терпкий, древесный, тот самый, от которого у меня когда-то замирало сердце. Теперь он вызывал лишь горький ком в горле.

«Только выветрился запах духов от его кофты, так он пришел и навонял ими снова. Бесит.» – прозвучало у меня в голове.

И тут до меня дошло. «Я же... кофту хотела отдать.». Ирония ситуации заставила меня горько усмехнуться. Нет, сегодня определенно не день для возврата вещей и разборки гардероба, полного обломков нашего прошлого.

Слишком много его. Слишком часто. Он ворвался обратно в мою жизнь не просьбой, а осадой – сообщениями, этим визитом, публичными скандалами, которые теперь вынесли на всеобщее обсуждение. За последние несколько дней он успел стать фоном моего существования, навязчивым шумом, от которого не спрятаться.

Хотелось одного – сбежать. Выключить телефон, раствориться в городе, забыть о существовании соцсетей, блогов, фанатских чатов. Найти тот самый тихий уголок, где я снова буду просто Алиной, а не «бывшей m0NESY», не «yeeplin'ой» и точно не «той девчонкой, что в киберспорт через постель пробилась».

Но перед тем, как воплотить этот план побега, рука сама, по старой, пагубной привычке, потянулась к телефону.

– На одну минуту. – сказала я себе. – Глянуть, что там в мире, кроме нашего личного «апокалипсиса».

Я включила экран. Первая же новость в ленте любимого игрового канала ударила по глазам броским, бесчувственным заголовком, выдернутым прямо из вчерашнего кошмара. И весь мой хрупкий настрой, всё желание тишины и покоя рассыпались в прах. Испорчено. Все было окончательно и бесповоротно испорчено.

CS2NEWS:
Вчерашняя встреча выпускников академии NaVi Junior в одном из белградских клубов запомнилась не только теплыми воспоминаниями. В центре внимания оказались Илья «m0NESY» и его бывшая девушка Алина «yeeplin'а».

По словам очевидцев, общение пары, которая не виделась долгое время, с самого начала было напряженным. Разговор, начавшийся в узком кругу бывших тиммейтов, постепенно перерос в эмоциональное выяснение отношений, которое не смогли не заметить другие посетители заведения. Диалог закончился слезами Алины и её уходом до окончания вечера.

На данный момент ни Илья, ни Алина не прокомментировали ситуацию. Это событие всколыхнуло сообщество, вспомнившее историю их отношений, которая когда-то была на виду у всех.

Я откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Так вот откуда ноги растут у этого утреннего спектакля с кофе и раскаянием. Чувство опустошения сменилось новой волной гнева, холодного и острого. Недостаточно было устроить публичную сцену, так теперь еще и весь интернет обсуждает мои слезы, разбирает наши старые фото, строит теории. Он принес куртку не потому, что вспомнил, а потому, что начался вал хейта или пиара? Чтобы отмыть репутацию «мудака, доведшего девушку до слез»?

Я бросила телефон на диван, как будто он обжег пальцы. Отдых от всего этого – от него, от соцсетей, от этого цирка был не капризом, а насущной необходимостью. Но теперь, с этой новостью на главной, побег казался невозможным.

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Не он ли снова? Смотреть в глазок не было сил.

– Кто там? – голос прозвучал устало и отстраненно.

– Горничная, уборка. – донеслось из-за двери.

Я медленно открыла. Женщина с тележкой вежливо улыбнулась и закатила глаза, кивнув в сторону коридора.

– Ваш молодой человек там сидит, у стены. Сказал, что будет ждать, пока вы «остынете». Не помешает?

Я выглянула. Илья сидел на полу напротив моей двери, прислонив голову к стене, с закрытыми глазами. В руках он все так же сжимал тот самый злополучный стаканчик капучино.

«Будет ждать, пока я остыну?» – эхо его слов отозвалось во мне горькой усмешкой. Весь интернет уже знал, как я «горячусь». А он сидел здесь, создавая картину для возможных папарацци или просто удовлетворяя свое чувство вины.

– Пусть сидит. – равнодушно сказала я горничной, отступая в номер. – Он скоро уйдет.

Но, закрывая дверь, я поймала его взгляд. Он был не настойчивым, как недавно, а... потерянным. Таким, каким я помнила его много лет назад, после первого крупного проигрыша. В том взгляде было что-то от того пятнадцатилетнего Ильи, который не знал, как починить сломанное.

Это длилось лишь долю секунды. Потом он снова опустил веки, а я захлопнула дверь, повернув ключ в замке с глухим щелчком.

Мне было все равно. Я в это твердо верила. Пусть сидит. Пусть думает. Пусть весь мир обсуждает. Сегодняшний день был испорчен еще до начала, и единственным правильным решением было выполнить свой первоначальный план – отключиться ото всего. Взять тот самый бомбер, который он вернул, накинуть капюшон и просто исчезнуть из этого спектакля, хотя бы на несколько часов.

Просто нужно было дождаться, когда он наконец уйдет.

Сердце застучало глухими, тяжёлыми ударами. Я не могла выйти, пока он сидел у моей двери, как часовой. Это превратило номер в роскошную тюрьму. Я пыталась делать вид, что его не существует: включила музыку на оглушительную громкость, чтобы заглушить тишину и собственные мысли, пыталась читать, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова.

Прошло двадцать минут. Сорок. Я крадучись подходила к двери и смотрела в глазок. Он не уходил. Сидел всё в той же позе, только стаканчик с кофе, должно быть, уже окончательно остывший, стоял рядом на полу. Его неподвижность была хуже любых слов, хуже крика. Это была осада на истощение.

Раздражение и злость снова начали подниматься во мне, как кислота. Он думал, что его стоическое сидение что-то докажет? Что это искупит все его грехи? Это было лишь очередным проявлением его невероятного, удушающего эгоизма. Он не считался с моими чувствами, с моим правом на покой. Ему нужно было прощение, разрешение, закрытие – и он был готов высидеть его, как высиживают очереди за паспортом в МФЦ.

Ещё через пятнадцать минут тишина в коридоре стала невыносимой. Я не выдержала. Резко открыла дверь, намеренно громко, чтобы он вздрогнул.

Он и правда вздрогнул, открыл глаза. Они были красными от усталости или от чего-то ещё.

– Хватит, Илья. – сказала я, и голос мой прозвучал ровно и холодно, как лезвие. – Ты не на исповеди. И я не священник. Ты не высидишь у меня прощения на полу. Уходи.

Он медленно поднялся, опираясь на стену. Ноги, наверное, затекли. На его лице не было ни злости, ни мольбы. Только та же тяжёлая усталость.

– Я не выпрашиваю прощение, Лин. – он сказал тихо, но очень чётко. – Я его не заслужил. И вряд ли заслужу в ближайшее время. Я просто хотел показать... что я здесь. Что я не сбегу в этот раз. Что я готов быть тем, кем должен был быть – тем, кто терпит, кто ждёт, кто принимает твой гнев как должное.

– Хватит ныть. Поздно. – выдохнула я. Слово сорвалось само, без мысли. – Поздно для красивых слов. Ты сломал нечто внутри меня, Илья. И никакие сидения у дверей, никакие капучино, поцелуи и объятия этого не починят. Теперь мне нужно... собрать себя заново. Без тебя. А ты мешаешь. Твоё присутствие, твои попытки – они как шум, который не даёт услышать собственные мысли. Уйди. Просто дай мне тишину. Дай мне все обдумать.

Он смотрел на меня долго, и казалось, он наконец-то действительно слышит. Не как оппонент, готовящий контраргумент, а как человек, понимающий боль другого. Потом он медленно кивнул.

– Хорошо. – он наклонился, поднял со стаканчик с пола. – Прости... за беспокойство.

Он развернулся и пошёл по коридору. Его шаги звучали глухо и медленно. Я ждала, что он обернётся, бросит ещё одну фразу. Но он не обернулся. Просто дошёл до угла и скрылся из виду.

Я закрыла дверь. В номере повисла другая тишина – не та, что была раньше, полная его невидимого давления, а пустая, звенящая. Я добилась своего. Он ушёл. Но вместо облегчения пришла странная, гулкая пустота. Будто вместе с ним из пространства ушла вся энергия, всё напряжение, которое держало меня на плаву последние сутки.

Я посмотрела на часы. Был уже полдень. Половина дня убита на эту бессмысленную битву. Накинув тот самый бомбер – теперь уже намеренно, как на броню, и натянув капюшон, я вышла. Коридор был пуст. От него не осталось и следа, кроме едва уловимого шлейфа духов в воздухе, который скоро выветрится.

Лифт, улица, холодный белградский воздух, противный снег с дождем. Я шла без цели, просто чтобы двигаться, чтобы городской шум вытеснил из головы внутренний. Я зашла в первую попавшуюся маленькую кофейню в стороне от туристических троп, заказала чай и села у окна. Достала телефон, на этот раз не для соцсетей, а чтобы включить музыку и поставить его на беззвучный режим. Я отключила все уведомления, кроме экстренных от Яны, Валеры и Димы.

Первые полчаса я просто смотрела в окно, наблюдая, как тихонько идет снег с дождем. Пила чай и старалась не думать ни о чём. Потом взяла блокнот, который всегда носила с собой для тактических заметок, и стала выписывать всё, что приходит в голову. Пыталась писать не о нём. О предстоящем Blast'е. О своих целях. О том, каким игроком я хочу стать. О своих чувствах. Но сдалась, написав о том, что произошло вчера. «Всё, что лечил, ты сам и разодрал. Не хотел прекращать, пока слез не увидал». - слова из песни так подходили для описания вчерашнего. Я готова была исписать весь блокнот в словах ненависти ему. Но, нужно было оставить место для тактик. Слова текли медленно, но они были моими. Только моими.

Так прошел почти весь день. Мир за окном жил своей жизнью. Моя понемногу возвращалась в мои руки. Это был не побег, а передышка. Возможность вдохнуть и понять, что я всё ещё тут. Что я – не просто тень от его поступков, не персонаж из сплетен в новостях. Я – Алина. И через несколько дней у меня день рождения. Завтра вылет в Абу-Даби на Blast. А послезавтра – первый матч на этом турнире.

Возвращаясь в отель, когда вечерние огни уже зажглись, я чувствовала себя не сломленной, а собранной. Усталой, но цельной. В кармане бомбера лежал телефон. Я не проверяла его с утра.

Лифт мягко тронулся. Я стояла, прислонившись спиной к прохладной зеркальной стене, и смотрела, как на табло медленно сменяются цифры этажей. Третий. Четвертый. Пятый. Гул мотора и тишина.

Рука сама, машинально, скользнула в карман бомбера – я искала наушники, чтобы окончательно отгородиться от мира. Но вместо привычного пластика кейса пальцы наткнулись на что-то другое. Бумажное. Прямоугольное.

Я замерла.

Медленно, будто боясь спугнуть, вытащила находку на свет. Это была фотография. Старая, потрепанная по краям, с заломленным уголком. Я перевернула её.

И мир остановился.

На фото были мы. Я и Илья. Нам, наверное, лет по пятнадцать. Мы сидим на лавочке возле старого буткемпа NaVi, за спиной – рыжие кусты, впереди – размытая линия горизонта. Я смеюсь, широко улыбаясь, а он смотрит не в кадр, а на меня. И улыбается. Не той уверенной, слегка надменной улыбкой, которую я видела последние дни. А другой – открытой, немного смущенной, совсем мальчишеской. Такой, от которой у меня когда-то ёкало сердце.

Я не помнила, кто сделал этот снимок. Не помнила, когда именно. Но помнила этот день. Помнила, как он впервые взял меня за руку. Помнила, как потом мы ели мороженое, и он всё пытался незаметно стереть каплю с моей футболки, а я делала вид, что не замечаю.

Пальцы дрожали. Я осторожно перевернула фото. На обороте, его почерком – тогда еще округлым, почти детским, с кляксой от ручки – было выведено:

«Линка и я. Самый лучший день. 17.06.20»

А ниже – другим почерком. Тем, который я узнала бы из тысячи. Четким, взрослым, с нажимом:

«Я всё помню. Даже то, что забывать было больно. Прости, что не сказал раньше. Ты была права — иногда нужно уметь ждать. Я ждал год, чтобы просто иметь право написать это. Прости за всё. Люблю тебя.»

Лифт давно остановился. Двери открылись, наверное, минуту назад. Я стояла, вцепившись в фотографию, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от обиды. Не от боли. От этого невыносимого, разрывающего грудь чувства. Он носил это фото с собой. Всё это время. Спрятал в карман моего бомбера, когда я не видела. Знал, что я надену его. Знал, что найду.

Я вышла в коридор на ватных ногах. В номере, не включая свет, опустилась на край кровати. Фотография лежала на коленях, и в темноте черно-белые фигурки казались призраками. Нашими призраками.

«Я ждал год, чтобы просто иметь право написать это».

Я закрыла глаза. И вдруг, в этой тишине, услышала его голос. Не тот, что утром срывался на крик у двери. А тот, давний, из нашего общего прошлого: «Лин, если я когда-нибудь сделаю тебе больно – просто напомни мне этот день. Я не выдержу, если ты перестанешь на меня так смотреть».

Я не знала, сколько просидела так. Минуту. Полчаса. Час. Время потеряло значение. Телефон на тумбочке молчал. Я запретила ему шуметь. Но в груди шум стоял оглушительный.

– Илья... – прошептала я в темноту. — Что же ты делаешь со мной?

Ответа не было. Только тиканье часов и шум города за окном.

Я долго сидела, держа фотографию в руках. Потом осторожно положила её на стол, рядом с пустой чашкой, как самую хрупкую драгоценность. И долго смотрела на две улыбки, застывшие в июньском дне четырёхлетней давности. Всё внутри перевернулось, но уже не от гнева. От какой-то щемящей, невыносимой печали. Он отдал мне кусочек своей памяти, своей личной истории. Не в попытке что-то вернуть, а просто... чтобы показать. Чтобы я увидела того мальчика, которым он был. Мальчика, которого когда-то любила.

«Прости. За всё. Люблю тебя.»

5к слов.

разбила главу на две – 10к слов за раз, пожалуй, перебор.
поберегу ваши глаза, чтобы вы не уснули на середине.
надеюсь, так будет удобнее.

спасибо за вашу поддержку в виде комментариев и лайков <3