Связаны. // m0nesy //

20.11.23

Я проснулась до рассвета, когда мир за окном был погружен в густую, безмолвную синеву. Сегодняшний день требовал безупречности. Не для зрителей, не для камер – для него. Мой образ должен был стать живой, дышащей стеной, о которую разобьется любой его взгляд. Я хотела, чтобы он увидел не ту сломленную девчонку, что дрожала у чёрного выхода, а победителя, игрока, который его обыграл, и девушку, что сумела выжить в мире, где его больше не было.

Но под слоем тонального крема, ровными мазками скрывавшего следы бессонницы, в голове назойливо крутился один и тот же плёночный цикл. А вдруг? Вдруг всё повторится, как в Катовице? Он подойдёт, бросит фразу, от которой в животе ёкнет, посмотрит тем проникающим взглядом – и я,  дура, снова клюну. А потом – тишина, ледяной душ, и снова я одна, в сотый раз разбирая этот диалог по косточкам, выискивая, где дала слабину.

Нет. Сегодня – нет. Если он снова попытается затеять свои игры, он нарвётся на ответ. Правила изменились. Теперь их диктовала я.

***

Мой шкаф напоминал поле недавней и проигранной битвы. На кровати грудами лежали поверженные «кандидаты»: свитера, джинсы, юбки. Казалось, я в панике привезла с собой половину вещей, не представляя, что застряну в Белграде.

Третье платье. Я замерла перед зеркалом, а внутри поселилась мелкая, суетливая дрожь. «Слишком откровенно». – сухо констатировало отражение. «Слишком старательно». – ехидно шипел внутренний голос. Я вытянулась в струнку, задрала подбородок – получилась поза самоуверенной стервы. Маска продержалась три секунды, затем сползла, обнажив привычную, несмываемую неуверенность. Я не была такой. Притворяться ею было мучительно.

И тогда мои пальцы нащупали в глубине шкафа шёлк. То самое чёрное платье. Из Катовицы. Купленное в порыве, в тот день, когда я подслушала разговор Ильи с кем-то обо мне. Оно стало моими доспехами и клеймом одновременно. Тонкая ткань обтекала тело, тонкие лямочки подчёркивали линию плеч и ключиц. Короткое, вызывающее, совершенное оружие. К нему просились Dr. Martens с белой строчкой – настоящий, бунтарский фундамент для всей этой хрупкой конструкции.

К шести вечера образ был закончен, собран по винтикам, как тактика перед решающей картой. Белград за окном погрузился в вечерние сумерки, улицы подёрнулись влажным блеском после недавнего моросящего дождя. Я вышла на балкон за забытой сумочкой, и холодный, сырой ветер врезался в разгорячённую кожу, заставив вздрогнуть. Контраст был резким: внутри – напряжённая собранность, снаружи – промозглая ноябрьская слякоть, предвещавшая декабрь и всю ту суету, к которой у меня не оставалось сил.

Мои волосы, уложенные с безупречной небрежностью, тут же взметнулись порывом ветра. Я машинально посмотрела вниз, в чёрную бездну между высотками, и живот сжал знакомый, тошнотворный спазм страха. Высоко. Опасно. Я резко перевела взгляд на линию горизонта, на далёкие, усыпанные огнями небоскрёбы – это было безопасно, красиво, чужое. На небе висел яркий полумесяц и россыпь звёзд. Они казались такими близкими, что можно было протянуть руку и сорвать одну, как яблоко с ветки. Но это была иллюзия. Самая болезненная из всех: казаться в шаге от чего-то, когда на самом деле отделён от этого световыми годами пустоты.

***

Яна почти не изменилась. Время будто скользнуло по ней, не оставив следов, лишь добавив отточенности в её безупречный, чуть дерзкий стиль. Её чёрные волосы стали чуть длиннее, но то самое золотое кольцо в крыле носа всё так же сверкало, а стрелки на глазах были выведены с хирургической точностью –  её неизменная визитная карточка. Я удивилась, увидев её не в привычном джерси NaVi, а в длинном, струящемся платье, которое мягко обрисовывало силуэт.

Она говорила тепло, вспоминая, какой я была маленькой, как мы с Ильёй когда-то носились по аэропорту, пока она, запутавшись в терминалах, бегала за нами «как ужаленная». Её коронная фраза – «Вспомнил солнце - вот и лучик» – прозвучала как нельзя кстати, но тут же на её лице что-то дрогнуло. Улыбка застыла, глаза округлились от внезапного понимания, голос оборвался на полуслове. Она хотела меня предупредить, но не успела.

Тяжёлая, знакомая ладонь легла мне на плечо, и всё внутри мгновенно сжалось в ледяной, твёрдый ком.

Илья.

Зачем? После всего, что он наговорил, после того, как отгородился ледяной стеной профессионализма? Ему мало было той сцены на улице? Ему обязательно нужно было прийти сюда, чтобы снова поиграть в кошки-мышки, дать ложную надежду одним лишь своим присутствием, посмотреть, как я снова начну метаться между ненавистью и этой проклятой, неистребимой тягой?

– Ну что, королева киберспорта? Год прошёл – небось уже всех обыграла? – его голос прозвучал прямо над ухом, нарочито бодро, с фальшивой простоватостью, которая резала слух.

Я скинула его руку, будто она обжигала кожу.
– Илья... Отстань. Не твоё дело.

– Что, даже поздороваться нельзя? Мы же не чужие. Или забыла? – в его тоне зазвучала знакомая, ядовитая игривость.

– Я ничего не забыла. И не хочу вспоминать.

Я взяла Яну под руку и буквально увлекла её за собой, в сторону, подальше от этого магнитного поля, которое снова угрожающе набирало силу.

Мы отошли в относительно тихий угол. Яна выдохнула, её глаза были полны вопроса.

– Что он...

– Долгая история. – перебила я, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. – Про Катовицу и не только. Расскажу как-нибудь позже. Не сейчас. Не хочу, чтобы он снова занял все пространство в моей голове даже в разговоре. Он просто мудак, и точка.

Яна не стала ничего спрашивать дальше. Она просто обняла меня – крепко, по-дружески, и в этом молчаливом объятии было больше понимания, чем в тысяче слов. Я прижалась к ней, на секунду позволив себе ощутить эту хрупкую опору.

***

Яна отошла, уткнувшись в экран телефона, а я направилась к барной стойке с твёрдым намерением взять два коктейля – для неё и для себя. Но остановилась, растерянно глядя на ряды бутылок. Внезапно, остро и почти физически, захотелось не сладкого микса, а чистого, обжигающего вкуса алкоголя. Чтобы он спалил горло и на секунду выжег всё нутро.

Память услужливо подкинула картинку: восьмой класс, новогодняя дискотека. Егор, по которому я тогда сохла, подошёл ко мне единственный раз и только затем, чтобы вежливо послать меня подальше. А позже, когда я уже прошла отбор в NaVi Camp, его интерес ко мне вспыхнул с силой пожара. Именно он тогда сунул мне в руки пластиковый стаканчик с дешёвым красным вином из Красного-Белого. Первый глоток показался отвратительным, но потом... потом наступило то самое состояние, когда земля уходит из-под ног, а голова наполняется ватой и тишиной. Я напилась так, что не могла идти. Илья тогда довёл меня до дома и взял всю вину на себя, сказав родителям, что не уследил. Ругали потом, конечно. Но тот восьмой класс, несмотря ни на что, казался сейчас потерянным раем.

Мне захотелось именно красного вина. Не для веселья, а для того, чтобы киноплёнка памяти прокрутилась назад и я на секунду снова стала той девочкой, для которой всё было впереди, а главной болью была пара обидных слов от одноклассника. Но вернуться нельзя. Да и паспорт ещё не позволяет легально купить эту иллюзию – восемнадцать будет только через несколько дней.

Пришлось искать Валеру. Окинув взглядом зал, я заметила их компанию в дальнем углу. Подходя, я почувствовала на себе взгляд Родиона – быстрый, колкий, как укол булавкой. Раньше мы были друзьями, почти родными. После моего расставания с Ильёй он стал мне чужим. Илья, должно быть, наговорил ему своего бреда, и Родион, как верный солдат, принял его сторону. Ещё одна потеря в этой бессмысленной войне.

– Валер, паспорт с собой? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– При мне. А тебе зачем? – он смотрел на меня с лёгким подозрением.
Я посмотрела на него, вложив во взгляд всю свою беспомощность.

– Купи мне вина.

Валера нахмурился, его взгляд скользнул по моим рукам – они предательски дрожали, хотя я этого почти не замечала. Вообще, самочувствие было странным: то бросало в холод, то в жар, предметы слегка плыли перед глазами.

– Ты бледная. Может, воды лучше? – его голос прозвучал мягко, но тревожно.

Рядом язвительно фыркнул Родион.
– Что, Алинка, нервы шалят? Не выдерживаешь встречу с бывшим? Трясёшься вся.

Я проигнорировала его, не отрываясь от Валеры.

– Пожалуйста. Всего один бокал. Мне нужно... забыться.

Валера перевёл взгляд на Амирана, сидящего рядом. В его глазах читалось то же беспокойство.

– Лин, я помню, чем это закончилось в прошлый раз. – тихо сказал Валера. – Смешивать таблетки с алкоголем... Ты чуть не отправилась к прадеду. Не хочу повтора.

– Не стоит. – добавил Амиран сухо, но без злобы. – Ты тогда всех на уши поставила.

Я резко встала и, не сказав больше ни слова, развернулась к бару. Их слова запустили в голове кадры, которые я старалась не трогать.

«Тот вечер. Буткемп. Три недели после того, как Илья разорвал всё окончательно. Сходив по совету Валеры к специалисту, психотерапевт выписал таблетки, строго-настрого запретив любое спиртное, курение и употребление кое-чего.

Я придерживалась этого режима. Курить – не курила, даже не собиралась. От единого запаха меня берет тошнота. Про последнее – я вообще молчу. Пить – тоже, первый и последний раз пила на той дискотеке, что вспоминать не хотелось. Но не тут то было.

Пока не наткнулась в ленте на свежее интервью. Илье задали вопрос обо мне. И он ответил. «Она? Неприятная личность». «Не хочу иметь с ней никаких дел. Всё в прошлом, даже рад, что судьба отгородила меня от этого человека». Всё, чего я так боялась – публичное унижение, превращение нашей истории в грязные сплетни для хайпа. А я всё ещё по глупости старалась сохранить лицо и в интервью говорить нейтрально или даже положительно. Ненавидев его, я не позволяла так бесцеремонно врать о том, что было между нами. Зная, что такие действия плохо окажутся на наших карьерах. Ценила то, что было. А ему было плевать.

Я чувствовала себя разбито. Услышав такое, после расставания, не каждая была бы рада услышанному. Думала, расстанусь – груз с души упадет. Нет. Все стало только хуже. Чувства не угасали как не крути. Люблю его и терпеть не могу одновременно.

Боль разъедала изнутри. Хотелось заглушить эту боль чем-нибудь. Взгляд метался по кухне, но спасения не было. Еды, чтобы заесть боль и отчаяние не было. На столешнице холодно поблескивали лезвия ножей. Нет. Это был путь в никуда, и даже в таком состоянии я не была готова ступить на него. В холодильнике нашлась бутылка красного вина, припасённая для какого-нибудь праздника. Не думая, выдернула пробку и стала жадно пить. Сначала горько, противно. Потом – тепло, пустота, тишина в голове. Предательское облегчение.

Я сидела на холодном кафельном полу, уже наполовину опустошив бутылку. Мир поплыл. Сначала было хорошо – он исчез, обида растворилась. Потом сердце заколотилось с бешеной силой, в висках застучало. Руки задрожали так, что я не могла их унять.

«Таблетки...» – мелькнуло где-то на задворках сознания, но осознание пришло слишком поздно.

Судороги свели тело. Я попыталась крикнуть, но издала лишь хрип. Пол ушёл из-под ног, сознание стало уплывать тёмными, вязкими волнами. Последнее, что помню – распахнувшуюся дверь и испуганное лицо Валеры, его сдавленный, полный ужаса крик: «Алина! Что с тобой? Боже...»

Воспоминание отступило, оставив в голове страх. Но желание заглушить сегодняшнюю, свежую боль оказалось сильнее. Я подошла к стойке, всё ещё ощущая на себе тяжёлый взгляд со стороны ребят. Нужно было найти кого-то другого. Кого угодно.

Я примостилась на высокий барный стул, положив локти на прохладную стойку. Глаза метались по залу, выискивая в толпе знакомое лицо – Яну, Валеру, который резко передумал и решил взять мне то, что я хочу, кого угодно, кто смог бы стать спасителем моего вечера и купить ту самую порцию забвения. Но вокруг были лишь незнакомцы, погружённые в свои разговоры и смех, которым не было дела до моей тихой паники. Взглянув на ассортимент бара, я надеялась найти что-то получше чем вино и без алкоголя.

Я глухо вздохнула. Тупик. И тут на мои холодные, оголённые плечи с двух сторон упали тяжёлые, тёплые ладони. Знакомый голос прозвучал прямо над ухом, низкий и насмешливый:

– Ну что, нашла себе кого-то, кто купит тебе выпить? Или уже успела напиться?

Я обернулась и взгляд столкнулся с Ильёй. Его улыбка была тем самым коктейлем –
на три части притяжения, на семь частей раздражения.

– Убери руки. – выдавила я, но он лишь сильнее вдавил пальцы в мою кожу, не давая вырваться.

– Что, не рада? – он провёл руками ниже, по моим рукам, и я вздрогнула всем телом. – А я соскучился по этим янтарным глазкам. – мурашки побежали по коже вопреки моей воле. – Не нравится? – он самодовольно усмехнулся.

В груди что-то закипело – густая, чёрная смесь из ярости и накопившегося унижения.

– Тебе память отшибло? Забыл, чем закончился наш последний разговор?

– Наоборот, помню в деталях. – его взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне. – Особенно как ты краснеешь, когда злишься. Это... очень мило и даже...

– Ты невозможен! Вечно думаешь только об одном! – я попыталась встать, но он ловко заблокировал моё движение, уперевшись в стойку.

Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, а дыхание обожгло кожу:
– Знаешь что... Я могу купить тебе выпить. Хоть самый дорогой виски в этом баре. Только скажи «да, Илья».

Я замерла. Искушение велико. Забвение было так близко, его буквально протягивали на блюдечке. Но сказать «да» значило признать поражение. Признать, что он до сих пор дергает за ниточки.

– Мне от тебя ничего не нужно. – пробормотала я, но голос прозвучал неубедительно даже для моих собственных ушей.

Он уловил эту фальшь и улыбнулся шире.
– Конечно нужно. Я вижу это по твоим глазам. Один бокал. Или ты боишься, что не сможешь остановиться?

Эта фраза вонзилась, как игла. Я резко повернула к нему лицо, и в глазах, наверное, вспыхнуло то самое пламя, которого он и ждал.

– Хорошо. Купи. Но это ничего не значит.

– Вот и умница. – торжествующе произнёс он, слегка сжав моё плечо. – Два виски. Самый дорогой, что есть.

Я хотела поправить, что просила вино, но язык не повернулся. Хоть что-то. Я наблюдала, как он делает заказ, и чувствовала странный коктейль внутри: облегчение от того, что скоро будет тише, и едкий, разъедающий стыд от того, кто это облегчение предоставил.

– Всё ещё злишься? – мягко спросил он, подвигая ко мне бокал.

Я схватила его, и пальцы побелели от напряжения.
– Не притворяйся, что тебе не всё равно. Ты просто любишь видеть меня в таком положении.

– А может, мне нравится твоя реакция? – он отпил, не отрывая от меня взгляда. – Ты пытаешься скрыть, что рада меня видеть. Говоришь о ненависти, а на самом деле... Знаешь, я чувствую то же самое. Скучал, Лин.

Я сделала большой глоток. Огонь прокатился по горлу, разлился тёплой, тягучей волной по телу, притупляя самые острые углы.

– Не пытайся быть милым.

– А если это не попытка? – он перебрал прядь моих волос. – Что, если я и правда скучал?

В его тоне, во взгляде промелькнуло что-то неуловимое, но настоящее. Опасное. Игра вдруг сменила правила.

– Ты не умеешь быть искренним. – прошептала я, но уже без прежней уверенности. – Это просто новая тактика, на которую я уже не поведусь.

Он мягко, но настойчиво повернул моё лицо к себе, заставляя смотреть прямо в глаза.

– А если нет? Если все эти месяцы я думал только о том, как ты засыпала у меня на плече во время перелётов... Как мы смеялись до слёз...

– Прекрати. – я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от нахлынувших образов. Они были такими яркими, такими болезненными.

– Почему? – его голос стал тише, почти шёпотом. – Боишься признаться, что тоже помнишь? Что тоже скучаешь?

Я открыла глаза. В его взгляде не было привычной насмешки или холодности. Была та самая, тщательно скрываемая уязвимость, которая когда-то заставляла меня верить.

– Я... не знаю, Илья.

Он тихо улыбнулся, не переставая перебирать мои волосы.
– И это уже прогресс. Раньше ты точно знала, что ненавидишь меня.

В этот момент я осознала. Алкоголь был лишь предлогом, ширмой. Настоящая, изнуряющая жажда была в другом – в возможности снова почувствовать эту связь, как бы ядовита и разрушительна она ни была.

Но его взгляд снова стал оценивающим, а улыбка – самодовольной.

– Ну что, готова признать, что скучаешь? Или будешь дальше корчить из себя железную леди?

Я сжала бокал так, что костяшки побелели.
– Твои дешёвые приёмы на меня не действуют.

– О, милая. – он наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки. – Мы оба знаем, что ты уже проиграла. Ты здесь, пьёшь со мной, хотя клялась, что больше никогда не приблизишься ко мне.

– Я здесь, потому что устала бегать! – голос мой дрогнул, выдавая слабость. – Не потому что хочу этого!

– Конечно, конечно. – он усмехнулся, откинувшись на спинку стула. – Всегда найдутся оправдания для слабаков. Твоя проблема в том, что ты боишься признаться: ты нуждаешься в ком-то. Особенно во мне.

От этих слов лицо запылало – смесью ярости и унижения.
– А твоя проблема – что ты получаешь удовольствие, ломая людей! Это нездорово, Илья, обратись к специалисту.

– Ещё одна твоя проблема, Лин. – его голос стал холодным, как сталь. – Если бы ты действительно хотела уйти, ты бы уже давно ушла. Но ты остаёшься. Потому что любишь эту боль. Любишь, когда с тобой обращаются как с тряпкой. Я могу об этом бесконечно говорить, продолжать?

Воздух перехватило. Слёзы, которые я так отчаянно сдерживала, предательски вырвались и покатились по щекам.

– Вот видишь. – прошептал он, наблюдая за ними с каким-то болезненным удовлетворением. – Настоящая ты. Без всех этих фальшивых масок и игры в независимость.

Я попыталась встать. Ноги заплетались, в глазах поплыло, голос сел.

– Ты закончил? Или есть ещё какие-то «мудрые» выводы и наблюдения о моей жалкой жизни? Так, напоследок?

Он медленно поднялся. Его взгляд стал ледяным и безжалостным.
– Милая моя, я только начинаю. Ты ведь любишь правду? Так вот она: ты не сильная и независимая. Ты просто напуганная девочка, которая играет во взрослую. Вся твоя карьера, все эти «успехи» – просто попытка доказать, что ты можешь без меня. Но мы оба знаем правду.

Слёзы душили, но я изо всех сил сжимала веки, пытаясь их остановить.
– Ты... Ты просто урод, Илья.

– Линочка, уроды хотя бы честны. – его голос резал, как лезвие. – А ты? Ты притворяешься, что ненавидишь меня, но каждую ночь засыпаешь и просыпаешься с мыслями обо мне. Притворяешься, что движешься вперёд, но стоишь на месте уже год.

Первая предательская слеза сорвалась и скатилась по моему лицу. Я отвернулась, проигрывая эту битву.

– Доволен? – мой голос срывается. – Добился того, чего хотел?

– Вполне. – он сказал, глядя на мои слёзы, и на мгновение в его глазах что-то дрогнуло, но тут же погасло. – Теперь ты выглядишь так, как и должна – разбитой и жалкой. Как все, кто пытается казаться лучше, чем есть на самом деле.

Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь, оставляя его с победой, такой же ядовитой и одинокой как и его жизнь.

– Я ненавижу тебя! – бросила я уже в пространство.

– Нет. – прозвучал за моей спиной спокойный, безэмоциональный голос. – Ты ненавидишь себя за то, что до сих пор любишь меня.

Я ускорила шаг, пробираясь сквозь толпу к выходу, пытаясь убежать не только от него, но и от правды, которую он только что вогнал мне прямо в сердце.

Я вырвалась на улицу, и холодный осенний воздух хлестнул мне в лицо, смешиваясь с горячими, солёными слезами. Плечи вздрагивали от рыданий, которые я больше не могла сдерживать. И тут за спиной – чёткие, неспешные шаги по мокрому асфальту.

Я обернулась. В тусклом свете уличного фонаря Илья казался бледным призраком, но в его глазах горела незнакомая решимость. Он шёл за мной – не настигая, но и не отставая. Это раздражало меня как никогда. Даже в бегстве я не могла быть свободной. Он, казалось, был моей тенью, моим вечным проклятием.

Я резко развернулась к нему лицом. Слезы стекали с моих щёк, сверкая в свете фонаря, как россыпь алмазов.

– Знаешь что? – мой голос прозвучал так холодно, что, казалось, заморозил падающие капли. – Ты абсолютно прав. Я думала о тебе каждый день. Каждый. Проклятый. День. Но не так, как ты себе представляешь. В этой картине не было ничего того, о чем ты думаешь.

Я сделала шаг вперёд, и в моих глазах вспыхнул яростный ледяной огонь.

– Я думала о том, какого чудовища мне удалось избежать. Какой пустой, самовлюблённой тварью ты оказался на самом деле.

Ещё шаг. Теперь между нами было лишь пространство, наполненное запахом моего парфюма, влажного асфальта и ночной грозы.

– И да, я плачу. Даже рыдаю. – голос сорвался на шёпот, полный хрипоты. – Но это слёзы не боли. Это слёзы облегчения. Потому что я наконец вижу тебя настоящего – жалкого, одинокого человека, который может почувствовать свою силу, только уничтожая других.

Тишина повисла между нами, разорванная лишь далёким гудком машины и приглушённой музыкой из бара.

– Закончила? – спросил он невозмутимо, но в глубине его глаз бушевала настоящая буря.

– Да. Закончила. – выдохнула я, и с этим словом из меня ушли последние силы. Я опустила голову.

– Ну раз так. – произнёс он почти невесомо и сделал шаг вперёд.

Его руки обвили мою талию – не хваткой, а скорее объятием, мягким, притягивающим к себе, не позволяющим отступить. Я замерла, не в силах ни ответить, ни сопротивляться.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Сначала это было едва ощутимо – как дуновение ветра, как падающая снежинка, тающая при соприкосновении с чем-либо. Потом поцелуй стал глубже, настойчивее, наполнился отчаянной, почти болезненной нежностью. В нём не было ни злобы, ни желания владеть – только какая-то безумная, запоздалая попытка достучаться, сказать без слов то, что разучился произносить вслух.

Я не отвечала. Но тело, сжатое в панцирь гнева секунду назад, начало медленно оттаивать. Кулаки разжались, а в глазах, вместо ярости, появилось лишь смятение и усталость.

Не вовремя начался дождь, это был мелкий, противный, моросящий дождик. Он омывал наши лица, и было невозможно понять, где заканчиваются капли дождя и начинаются слёзы.

Этот поцелуй длился вечность, или всего мгновение?

– Прости, Лин. – прошептал он, глядя мне прямо в душу. – Прости за всю эту... жесть, что наговорил тебе.

Я молчала. Ненависть куда-то испарилась, оставив после себя лишь глубокую, всепоглощающую усталость и какую-то тревожную, зыбкую надежду.

Он отступил, и поцелуй оборвался так же внезапно, как начался. Я отпрянула, прижав пальцы к всё ещё пылающим губам. Внутри всё переворачивалось: ярость спорила с пробудившимся, знакомым теплом, которое я так давно старалась похоронить.

– Что... что это было? – мой голос прозвучал чужим, сорванным.

– Попытка. Глупая, наверное. – он говорил тихо, но в его тоне вновь зазвучал знакомый, ядовитый оттенок. – Подумал, может, хоть так попробовать исправить все, что произошло. Словами мы уже только гадим друг другу в душу.

– Ты думаешь, один поцелуй всё исправит? – голос задрожал от накатившей волны эмоций. – Что за одну минуту я забуду все, что происходило со мной все это время? Все унижения? Да что с тобой не так?

– Нет, не исправит. И не думаю. – он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то горькое. – Но это был единственный честный поцелуй за всё наше знакомство. Без тактик, без расчёта, без желания что-то доказать. Просто... прости. Всё остальное – просто шум.

В голове начался хаос:
«Это ловушка. Новая, изощрённая. Он почувствовал твою слабость и наносит удар.
Но его губы дрожали. И в этом поцелуе не было власти, он был другим, нежным, почти извиняющийся...
Нет. Нельзя поддаваться! Не верь! Он сломает тебя снова, и на этот раз – окончательно.

Но почему тогда сердце бьётся так бешено? Почему в груди эта знакомая теплота?
Простить – значит признать свою слабость. Ненавидеть – значит носить эту тяжесть вечно.
А если нет? Если в его глазах, в этом шёпоте, правда было раскаяние?»

Я не знаю какой мысли довериться.

И сквозь этот шум, холодным, чётким лезвием прорезался голос Монстра, тот самый, что я научилась бояться:

– Доверься мне, глупышка. Дай ему этот шанс... а потом разбей его сердце так, как он разбил твоё. Я научу тебя. Это будет самая сладкая месть. Ты сможешь жить без проблем, ведь все проблемы – это он. Ну же!

Нет. Только не это. Не сейчас.

– Я не знаю, что чувствовать. – выдохнула я, и это была чистая правда. – Ненавидеть тебя – слишком тяжело и утомительно. А простить... слишком страшно.

– Я и не прошу прощения. – он сказал, и в его голосе вновь зазвучала знакомая, опасная игра. – Я же не дурак, чтобы ждать чуда. Я прошу... шанс. Один шанс показать, что я могу быть не только тем мудаком, которого ты знаешь. Хотя... – его губы дрогнули в подобии улыбки. – Он во мне ещё очень даже жив и здоров. Вот, сегодня показался... Извини.

– А если это снова ложь? Если завтра ты проснёшься и поймёшь, что это была ошибка? Или, что хуже, очередная игра? Что ты сделаешь? Снова струсишь, подошлешь мне кого-то, чтобы сказать?

– Тогда. – он посмотрел на меня без тени шутки. – Ты получишь полное право стереть меня в порошок. А я заслужу твою ненависть навсегда. Но дай мне попробовать. Я изменился. Немного, но думаю, этого хватит. Правда.

Дождь продолжал моросить. Я смотрела на него, на этого человека, который был и моей самой большой болью, и... чем-то ещё, от чего сердце бешено колотилось.

– Мне нужно подумать. – наконец произнесла я, и это был не отказ, а просьба о передышке.

Развернувшись, я ушла, оставив его одного под холодным ноябрьским дождём – с его шансом, его ядовитым обаянием и целой вселенной невысказанных «если».

Я шла, и осознание накрывало меня тяжёлой волной. Я проиграла. Снова. Я клялась себе держаться, не показывать слабину, отомстить. А вместо этого позволила ему поцеловать себя, позволила этой старой, токсичной связи снова протянуть ко мне свои щупальца. И самое страшное – где-то в самой глубине, под слоями обиды и гнева, я не была уверена, что хочу разрывать её окончательно.

4к слов.

збила главу на две – 10к слов за раз, пожалуй, перебор. Поберегу ваши глаза, и чтобы вы уснули на середине. Надеюсь, так будет удобнее.