Глава 17
Трасса чёрной змеей вилась и петляла из стороны в сторону. Ночь пахла свежестью, осенним дождем и мокрым асфальтом. Все небо заволокло грозовыми тучами и яркие заезды спрятались за широкими темными массами, не показываясь миру. Было сыро и промозгло, дорога после сильного ливня, шедшего весь день без остановки, скользка и опасна, но это не мешало легковым и грузовым машинам нестись по шоссе. Как назло, появилась дымка белесого тумана, засасывавшего в себя все фонарные столбы, редкие стволы деревьев и маленькие придорожные столовые, попадающиеся на пути водителей. Автомобилей было мало, сейчас — в пол второго ночи — люди уже давно спали в своих кроватях и отдыхали после очередного дня.
В машине тихо играла музыка, чтобы человек, сидящий за рулём, не смог заснуть, но в то же время не пугался громких звуков. Указатель, одиноко стоящий в листве деревьев, показал, что до Москвы осталось всего ничего и Серёжа устало выдохнул. Апостол ехал из самого Питера уже часов шесть, останавливаясь только один раз. Все тело ломило от долгого нахождения в одной позе, глаза слипались от усталости. Серёжа зевнул и включил музыку громче.
Последний раз, когда мужчина был в Москве, был пять лет назад. Серёжа за это время, устроился на престижную работу, где его уважали и ценили, после какого-то проекта его, вообще, повысили до зама директора и вот теперь Муравьева-Апостола отправили в командировку. В семье было не все так гладко и хорошо, как на работе. После свадьбы с Аней Сергей понял, что они совершенно разные и чужие люди. Казалось бы, сколько лет друг друга знают, чуть ли не с самого детства, а все равно, оказалось, что они сильно далеки друг от друга. Перед свадьбой они не виделись год и, конечно же, каждый изменился, и эти изменения никого не устраивали. В детстве, когда девушка ещё жила в Москве, их родители поняли, что Серёжа с Аней обязаны поженится друг на друге. Но вот их о желании и взаимных чувствах никто не спросил.
Аня, за все время совместной жизни, полюбила Серёжу, а вот он не смог. Пытался несколько раз, но все тщетно. А вскоре, вообще, остыл и перестал мучать себя. Предложил развестись. Аня отказала.
Детей у них не было и двоих это вполне устраивало. Хотя Бельская заводила об этом разговор, говорила, что если не сейчас, то никогда, а Серёжа смотрел на неё, молчал, а потом тёр переносицу и, в который раз повторял.
— Я тебя не люблю. Ты это понимаешь, Ань? Смысл нам заводить детей, если любви в этой семье никогда не будет? Если ты думаешь, что ребёнок скрепит наши отношения и у меня появятся к тебе чувства, то ты больная эгоистка!
Аня злилась, плакала, ударяла пощечины, кричала, а потом ходила и долго обижалась. Серёжа не винил ее, но тоже злился, на то, что она не могла его отпустить.
Апостол вздрогнул, потёр глаза и отпил из картонного стаканчика. Терпкость кофе немного взбодрила, но ненадолго. Серёжа так хотел спать, что уже думал где-нибудь остановится и отдохнуть часок другой, но он увидел долгожданный пост, отделяющий Питер от Москвы.
Через час у Серёжи зазвонил телефон. Звонок мужчина услышал не сразу, потому что неимоверно устал и глубоко погрузился в свои мысли. Сняв трубку он устало выдохнул:
— Алло
— Сереж, это я.— ответили на том конце провода.
— Ань, почему не спишь, сейчас..— мужчина запнулся и посмотрел на панель.— четыре часа ночи. Боже, я в пути уже семь с половиной часов.
— Сереж, я хочу поговорить.
— А потом никак нельзя, я боюсь, что сейчас из меня выйдет плохой собеседник.— ответил Апостол, опрокидывая в себя кофе.
— Нет, потом никак.— Аня сильно волновалась, это было понятно по ее неуверенному голосу и тяжелому дыханию.
— Ну давай.
На том проводе затихли, но быстро взяв себя в руки, выпалили.
— Я беременна!
Сон как рукой сняло. Серёжа уставился в одну точку, совершенно потерявшись в пространстве и забыв, что он несётся под 100 километров в час по скользкой дороге.
— Это невозможно! Ты ошибаешься, Ань. Мы же с тобой не..
— Это не твой ребёнок.
Руль выворачивается, машина летит на обочину, перевернувшись пару раз, Серёжа стукается головой о твёрдый руль, а потом ударяется об стекло разбивая себе лоб и висок. Связь прерывается.
***
Мишель был потерян и убит. Конечно, со временем, а прошло пять лет, парень заглушил боль, зашил рану в сердце и, еле закончив институт, устроился в хорошую больницу. То, что он ненавидел больше всего на свете, стало его профессией. Для полноты картины Миша решил, что надо из обычного санитара вырости в квалифицированного травматолога-хирурга. Парень был только «за», работать и учится всю жизнь, лишь бы не вспоминать волнующую молодость. Проработав год, его повысили и стали брать на операции, сначала, чтобы тот просто посмотрел, а потом начали давать ему разные задания: подать скальпель, зажать, зашить. Жизнь потихоньку налаживалась. Но чего ему это стоило?
Когда Серёжа уехал, Мишель погрузился в себя. Апостолу он не звонил, просто не видел в этом смысла и мучать себя не хотелось. Учился усердно, все свободное время тратя на конспекты, практику и информацию. Все для того чтобы забыть Серёжу. Но когда постоянная учеба перестала переносить долгожданное забвение и дикую усталость, парень запил.
Алкоголь намного лучше справлялся с ролью обезболивающего, но лучше всех был — Паша, который протянул руку помощи и зарекся, что не даст спится Мишелю и вытащит его из этого дерьма, в котором, оказывается, потонул каждый из их, оставшейся, компании.
Можно сказать, что Бестужев был вторым, после Шагина, клиентом Пестеля. С депрессией Рюмина они боролись полтора года и все это время Миша учился через силу, заставлял себя каждый раз открывать утром глаза и вставать с кровати. Жизненные силы покидали его с каждым днём, но с помощью Паши, который теперь официально считался уважаемым психологом (к которому на приём записывались за полгода), и Антоном, который просто был рядом, несмотря ни на что, Мишель зажил заново.
И вот, сидя за столом, освещаемым тусклым светом мерцающей лампы, парень заполнял документы, справки и карточки больных, думая о том, что он, наконец, спокоен за своё будущее и настоящее. Жизнь стала размеренней и предсказуемой, так что на ближайшее время можно было расслабиться и просто жить.
Дежурить ночью было трудно, но за это могли выдать премию, чего очень хотел Миша, которому за квартиру платить через неделю, а в кошельке только десять тысяч.
Послышалась сирена скорой, Мишель поднял голову, всматриваясь в длинный тёмный коридор. За дверями зашумели и зашевелились, а потом в стационар на каталке ввезли человека. Врач, пытаясь проснуться и собраться, тёр глаза и спрашивал про возможные травмы и подробности ДТП.
— Бестужев-Рюмин, операционную готовь!
Миша подскочил с места и понёсся вглубь коридора. Сердце гулко билось в висках, в горле стало неимоверно сухо. Забежав в операционную, Миша стал подготавливать свет, инструменты и хирургический стол. Он не видел больного и его повреждения, но если судить по тому, сколько врачей сейчас толпились в коридоре и ждали пока проведут рентген — случай был серьезным.
Через десять минут ввезли больного, за которым быстрым шагом вошёл врач.
— Ушиб правого лёгкого, множественный двухсторонний перелом рёбер.— констатировал врач-хирург, одевая маску с халатом, а потом тщательно моя руки.
— Потерял много крови, также, подозрение на сотрясение средней тяжести.— подхватила ассистентка.
— Миша, что застыл? Халат повязал, перчатки нацепил и скальпель в руки. Сегодня дам тебе возможность прооперировать больного.
— Правда?— Бестужев сразу засиял и кинулся исполнять приказ. На работе ему доверяли и могли на него положиться, Миша был внимательным и ответственным, особенно, если дело касалось жизни человека. Парень долго ждал и представлял свою первую операцию, дождался наконец.
Тем временем анастезиолог вколол обезболивающее и проверил пульс. Миша выдохнул и подошёл к лежащему без сознания человеку.
— Начнём.— важно заявил Бестужев-Рюмин, перед тем как посмотреть на лицо больного.
Это был Сергей Муравьёв-Апостол.
***
Операция прошла, на удивление, быстро, легко и успешно. Не то чтобы кто-то сомневался в способностях Миши, просто мало кто может в первый раз, так хорошо провести операцию. Бестужев был сосредоточен и собран как никогда, если не смотреть на возраст, можно было подумать, что он проводит уже сотую операцию, а дома на полке лежит грамота и награда
« Заслуженному врачу Российской Федерации». Хотя внутри все сковывало и тряслось от знания того, кто лежит перед ним на операционном столе. У Миши в голове играла песня из тик-тока « Господь Господь», а правая нога стучала ей в ритм. Все подумали, что это нервное и парень просто сильно волнуется.
Когда операция подошла к концу Миша, будто в тумане, поблагодарил и поздравил всех ассистентов, врачу-хирургу он пожал руку, устало улыбнулся и пошёл переодеваться, чтобы уйти домой. Думать вообще не хотелось, решать что-то — тем более, поэтому Бестужев скомкал халат, кинул его в старый, потрёпанный жизнью (как и Маша) рюкзак и поплёлся на улицу, по пути, сдав на охране ключи от шкафчика.
Там было мерзко, сыро и промозгло. От рождения волнистые волосы Миши сейчас завились в мелкие кудри и напоминали воронье гнездо, нежели нормальную прическу. Солнце медленно пробуждалось от сна и окрашивало темное, пасмурное небо в тёплые оттенки кораллового, лавандового и медового. Хотя, игры красок было не особо видно за хмурыми тучами, все же, было интересно наблюдать за такой утренней картиной, будто нарисованной кистью великого художника.
Мишель спустился в подземный переход и толкнул тяжелую дверь, ведущую в метро. Порывшись в карманах светлых джинс парень достал какую-то мелочь и конфетку-тянучку. Одно — на кассу, второе — в рот.
Народу было немного, хотя часы уже показывали пол восьмого. Под громкий стук, скрип тормозов и покачивание поезда, Миша доехал до своей станции. Выходя из вагона, на него обрушилась волна людей, которые спешили на работу, а парень, сквозь зубы матерясь, протиснулся между недовольными серыми лицами и пошёл прочь, на улицу.
Дошёл до дома он быстро. Открыв дверь в квартиру, парень бросил куда-то ключи, снял мокрую куртку — на улице вновь полил дождь — и, раздевшись полностью, пошёл в ванную. Бестужев залез под душ и включил горячую воду, греясь под струями. Зубы стучали друг об друга, а ноги немного тряслись. Не выключая воду, Миша сполз по стене, закрывая глаза и жадно глотая влажный, обжигающий пар ртом.
Мишель, конечно, подозревал, что мир тесен, но не до такой же степени. Прошло пять лет и он уже оставил прошлое там, где ему место, начал новую жизнь и все такое. Миша не хотел встречаться и, как либо, контактировать с Апостолом, тот ведь его кинул. Но сейчас, когда Сергей лежит в больнице, а Мишель делал ему операцию, то теперь Рюмин должен осматривать Апостола и проверять каждый день его состояние здоровья. Бестужев загнал себя в тупик из которого выход — плыть по течению и не тревожить старые раны. Миша так и решил.
Плыть. Не тревожить. Не вспоминать.
***
Серёжа тяжело разлепил глаза. Какие-то трубки, потолок белый, покрытый паутинами трещин и жуткая боль во всем теле. Что-то призывно запищало и дверь тут же открылась. В комнату вошла молодая девушка и, что-то крикнув в коридор, прошла внутрь, закрывая за собой дверь.
— Как вы себя чувствуете, Сергей?— спросила девушка, подходя к кровати Апостола.
— Что?— просипел мужчина, ничего не понимая. Вопросов было очень много, но усталость, разливавшаяся по телу вместе с лекарством, вкалываемым в руку, заплетала язык.
— Аккуратно.— предупредила девушка, мягко дотрагиваясь до плеча и кладя Апостола на подушку.
— Где я?
— Вы в больнице. Не беспокойтесь, отдыхайте. Ваш лечащий врач подойдёт потом.
Медсестра вышла из палаты, оставляя Сергея одного. Через минуту Муравьев-Апостол погрузился в липкую темноту, а во сне почему-то чувствовал заботливые руки, видел ласковую улыбку и чувствовал запах солнечных волос.
***
Сергей проснулся поздним вечером. Понял он это по тому, что в коридоре мельтешили люди, собираясь уходить по домам, а из окна не светило солнце. Тело все также ломило, в особенности болела грудная клетка, а перед глазами плыло и двоилось.
«— Похоже сотрясение, раз ничего не помню.»— подумал Апостол и лениво повернул голову на звук открывшейся двери.
В палату вошла знакомая девушка, а за ней — какой-то мужчина.
— Добрый вечер, Сергей.— поздоровалась медсестра.— Это...— она указала на, застывшего в дверях, человека и мило тому улыбнулась.— ваш лечащий врач, Михаил Павлович. Он вас осмотрит и ответит на все вопросы.
— Спасибо, Настенька. Можешь идти.— мужчина ослепляюще улыбнулся и, проводив уходящую фигуру девушки взглядом, грозно повернулся к застывшему Муравьеву-Апостолу.
— Здравствуйте, Сергей Иванович.— он подошёл к кровати больного и присел на край.— Как сказала медсестра, я— ваш лечащий врач. Я буду приходить к Вам каждый день и проверять...
— Мишель..—прохрипел Серёжа, не веря своим глазам.
Его Мишенька, будучи совсем мальчишкой с тёплыми кофейными глазами, озорными веснушками и тонкими запястьями, вечно смеющимся и лаского перебирающего его, Сережины волосы, сейчас вырос в мужественного, строгого и ответственного человека.
Миша сглотнул, покрасневшие скулы выдали его смущение. Его так никто за пять лет не называл. Сердце забилось, как оголтелое.
— Так...о чем это я.— Бестужев заправил выбившийся локон за ухо, а Серёжа заметил, что этот жест как был, так и остался — невинным, смущенным и застенчивым.— Вы, наверное, не помните, но попали в аварию. Поднимитесь. Аккуратно, без резких движений. Рана еще не затянулась, нечего ее тревожить.
Миша склонился над пыхтящим Серёжей и, придерживая за плечи, помог сесть на кровати. Апостол глубоко вдохнул и блаженно улыбнулся. Одеколон Бестужев за эти годы не менял.
«— Хоть что-то своё, родное осталось.»
— Что у Вас сейчас болит? Какие жалобы?
— Голова кружится, подташнивает и двоится перед глазами..— ответил Серёжа и неуверенно продолжил.— Рёбра очень болят и внутри что-то.. не так, как обычно. Жжется сильно.
Бестужев внимательно посмотрел на больного, перевёл взгляд с гипса на голове на, скрытую под одеялом, грудь и запоздало кивнул, будто бы отмечая что-то для себя.
Мишель стянул с Апостола одеяло и любовно — как показалось Серёже — огладил плотный корсет, повязанный на груди. Сергей глубоко вдохнул, смотря на копошащегося Мишу, который что-то продолжал говорить про аварию, переломы рёбер, сотрясение мозга и ушиб легкого.
Как его теперь называть? Михаил? Михаил Павлович? Просто Миша? За этот короткий монолог (ожидание и томление которого длились пять гребаных лет!), который вёл Бестужев-Рюмин, Серёжа понял насколько этот солнечный мальчик изменился. Тот стал намного серьёзней и собранней. Остался от прежнего парня, расправляющего крылья, пробующего на вкус свободу и дышащего полной грудью, только запах. Остальное — бледная тень Миши. И Сергей понимал, что во всех этих изменениях, виноват он и никто другой.
— Мишель,— тихо перебил Сергей и, когда врач замолчал, протянул руку, еле касаясь светлого завитка около виска. Миша застыл, в упор смотря на Серёжу, увлечённо поглаживающего мягкую прядь. Муравьев-Апостол чуть ли не рыдал от счастья, от того, что Миша ему позволяет, после всего, что произошло.— Мишенька...— повторял он как в бреду.
— Хватит.— Бестужев неодобрительно посмотрел прямо в глаза и ушёл от легкого прикосновения.
Голос стал жёстче и Серёжа беспрекословно повиновался. Миша сжал челюсти и отвернулся, смотря в окно.
— Не называйте меня больше так, Сергей Иванович.— грубо отрезал врач, вставая с кровати и порываясь уйти из палаты.
— Стой..— испуганно крикнул Апостол, вскакивая за Мишей с кровати и тут же, скуля, крича и матерясь, опустился назад, держась за все: и голову, и грудь.
— Ты! Агр, я же сказал аккуратно, Апостол! Твою ж мать!— в бешенстве прокричал Мишель, подбегая к сложившемуся пополам Серёже и успокаивающе гладя по голове, подрагивающим плечам и напряженной спине.— Как бы дал!— Миша угрожающе замахнулся и усмехнулся, когда увидел, сжавшегося в комочек и ожидавшего удара Апостола.
— Нам надо поговорить.— не унимался Апостол крепко цапнул (не зубами!) Мишу за руку, чтобы тот точно не ушёл. Посмотрел в глаза с надеждой, тоской, вселенской просьбой и мольбой.
— О чем?
— О всем.
— А если я не хочу с тобой говорить?— Миша выдернул руку из стальной хватки и вопросительно поднял бровь.
— Я тебя заставлю.— Серёжа вновь дотронулся до мягкой ладони, дожидаясь пока Мишель привычно тепло улыбнётся.
Миша оскалился и прорычал, вырывая руку и больно хватая за плечи, прижимая ошарашенного Апостола к кровати.
— Ты меня уже заставил! Сам того не зная, заставил полюбить тебя, а потом бросил, променял меня на эту шлюху!
— Она не шлюха!
— Конечно! Не делай из меня дурака! Я ей звонил, рассказал про аварию, просил приехать. А она знаешь что?— Бестужев надавил на чужую шею, вырывая слабый всхлип. — Ей похер! Ей на тебя плевать! Почувствуй то же, что чувствовал я, когда меня ты бросил. Она же тебя бросила, да? Изменила? И ты отрицаешь, что она шлюха.
— Миш,— Апостол ухватился за свою шею, пытаясь отцепить чужие холодные пальцы. Лицо Бестужева перекосило от ярости: щеки побагровели, по виску потекла капелька пота, а на лбу вздулась пульсирующая венка. — Давай поговорим, Миша.
— Тебе мало того, что уже со мной сделал! О чем ты хочешь поговорить, а? О чем, Серёжа? Ты не понимаешь чтоли? Я. Тебя. Ненавижу. Если бы ты не попал в аварию и не получил бы травмы, я бы тебя сам избил до полу смерти! И плевал я на тюрьму!— Миша, будто бы очнувшись, резко убрал руки и отпрянул, начиная быстро ходить по палате.
Серёжа закашлялся и стал хватать воздух ртом, сжимая в руках простыни. Раздался всхлип. И ещё. Апостол повернул голову на звук — около тумбочки сидел Миша, обхватив колени и трясясь от бегущих по щекам слез и рвущих горло беззвучных рыданий. Он сидел и качался, отстранённо смотря на свои руки, будто бы они были в крови.
— Я чуть тебя не убил!— провыл Миша и сотрясся в рыданиях.— Какой же я эгоистичный гандон. Уебок! Серёжа, Сереженька! Прости меня. Я п-правда не хотел вот это все!
— Миш...— горло будто бы драли дворовые коты, но Серёжа прокашлялся и повторил.— Мишель, подойди ко мне, пожалуйста.
Бестужев подполз к кровати и положил голову на чужие руки продолжая плакать и повторять бесконечное «извини». Чужая ладонь зарылась в мишины волосы и стала лаского перебирать их.
— Тише, тише. Миша, все хорошо.
— Ничего не хорошо, Серёжа! Я тебя чуть не..
— Все в порядке, Мишель. Ляжешь ко мне?
В коридоре потушили свет и все работники разошлись по домам, кроме тех, у кого сегодня ночная смена. Миша снял ботинки и халат, забирался на тесную койку, стараясь не потревожить травмы и прижался теснее, продолжая всхлипывать и дрожать. Серёжа обнял его и стал мягко гладить — успокаивать.
— Все будет хорошо, Миш. Ты мне веришь?
Миша слабо, но уверенно кивнул и сжал сильнее ночную рубашку Серёжи.
— Мы с этим разберёмся и все у нас будет хорошо. Мы справимся.
Вместе