Глава 16
Близились экзамены. Приехав после Питера было очень тяжело вклинится в поток нервных и недовольных студентов, когда сам Мишель ходил и солнечно улыбался всем вокруг потому что отлично отдохнул. И даже Аня, которая в Питере беспрерывно лезла к не сопротивляющемуся Серёже не смогла испортить настрой покорять вершины. На этот раз вершинной стали экзамены.
Миша решив, что надо всё-таки взяться за голову и начать учится, поплёлся на пары, там все были крайне удивленны внезапному появлению Рюмина, ведь в последние время парень благополучно прогуливал и не интересовался жизнью ВУЗа. Мишель, будто окрылённый, бегал от аудитории к аудитории, записывал кривым почерком конспекты, смешивая их с рисунками профессоров на полях тетрадей. Энергетики и стаканы с кофе покупались ежедневно и в большом, нездоровом количестве, еды, как таковой, здоровой и питательной тоже не было, но все эти жертвы здоровьем стоили того.
Миша сдал.
Но и организм тоже решил сдать. Закрыв все сессии, Миша еле добрался до старой обшарпанной общаги и, ввалившись в комнату, со стоном упал на кровать. Перед глазами все темнело и отчаянно плыло, живот болел так, будто в последний раз перед тем чтобы отказать совсем, а в голове прыгала обезьяна и стучала в тарелки.
« — Вот и конец.»—обреченно подумал парень, переворачиваясь на скрипучей, перекошенной кровати и беря в руки телефон, нажал на диалог.
Вы:
— Сереж
— Серёжа
— Я сдал
Ответ не заставил себя долго ждать.
Муравей:
— Молодец. Я рад за тебя.
Миша прикрыл глаза и улыбнулся. Конечно он молодец. Скакал, как угорелый целый месяц. Улыбка тут же сменилась на гримасу боли — живот медленно, но верно погибал и если сейчас же не поехать в больничку, то привет гастрит и язва или что-то похуже. Миша хоть без аттестата и мозгов, но врач, поэтому знал, что сейчас лучше не тянуть.
Вы:
— Мне плохо, можешь приехать и забрать меня? Я в общаге
Муравей:
— Мишель
— Я не могу сейчас подъехать
— Занят
— Что болит?
— Миш
Рюмин уже не смотрел в телефон, быстро поняв, что надо брать все в свои руки и помощь сегодня не подкатит. Парень встал с кровати и, взяв телефон с ключами, поплёлся на улицу, по дороге повстречав даже соседа по комнате, которого видел недели две назад. Дойдя до остановки и сев на лавочку, Миша понял, что на своих двоих до больницы он не доберётся, даже если, как по волшебству, приедет автобус, который был редким гостем в этих краях. Вновь взяв свой телефон Рюмин сначала задумался, вспоминая у кого из его друзей есть тачка и желательно час свободного времени, а потом набрал номер.
— Паш, отвези меня в больничку. Я похоже рожаю.
***
В отличие от своих друзей Петель был человеком рассчитывавшем на авось и « — Да оно само как нибудь напишется, не без божьей помощи. Справимся. Прорвёмся.», а потом скакал по всем «Ашанам» Москвы скупая разные конфеты, тортики и цветы для женщин и бутылочки элитного алкоголя для мужчин. Вообщем, «отлично» на против всех предметов в зачетке ему далось шибко дорого. На сказанную однажды Антоном фразу:
— Это все Романову?—быстро отвёл взгляд и зло буркнул
— Не твоё дело, иди своего Гамлета читать.
Антон лишь пожал плечами и, схватив со стола (на котором, как в тетрисе были разложены коробки с разными сладостями и бумажками с инициалами профессоров на них) шоколадку, пошёл в свою комнату, из которой вышел только через час с взлохмаченными волосами и до боли грустными, красными глазами. Его лицо надо было сфотографировать и развесить по городу с надписями «— Вот, что учеба и недосып творят с людьми!»
— Паш, послушай, пожалуйста, монолог. Если будет плохо, так и скажи. Не надо меня обольщать.—сиплым голосом попросил Шагин, всовывая в руки парня сценарий.
— Тош, иди проспись. Ты когда в последний раз кровать видел? Здоровье важнее, чем эти роли.—потрепав по плечу Антона, сказал Пестель и испуганно дернулся, когда парень впился в него измученным взглядом и чуть ли не рыча от злости отчеканил.
— Не надо меня укладывать! Если не хочешь слушать, так и скажи!— в конце Шагин, задыхаясь, опустился на пол и свернулся калачиком, продолжая слабо подрагивать. Пестель присел на корточки и приобнял за осунувшиеся плечи, невесомо поглаживая по сгорбленной спине с выпирающими позвонками.
— Тош..—прошептал Паша и затих. Он хоть и психолог будущий, но всегда и на практике с больными людьми, и когда у Антона случались срывы терялся и пугался, хоть не показывал внутренние переживания, сохраняя каменное, непроницаемое выражение лица.
— Прости, совсем свихнулся уже.— так же тихо сказал Шагин и помотал головой, будто отгоняя непрошеные мысли.
— Брось, не надо. Идём чай попьём, мм? А ты мне прочтёшь свой монолог, лады?— сверкнув улыбкой, предложил Пест и встал чтобы поставить чайник.
Что считать Романова, то Паша не звонил и не виделся с ним после того ночного рандеву (звонка). В ВУЗе при высокой, статной фигуре он разворачивался и, теряясь в толпе, шёл в противоположную сторону. Не то чтобы Пестель избегал Николая Павловича, нет, просто он ещё не представлял, как начнёт диалог и как будет оправдываться перед ректором за своё поведение.
Но Романов не дурак и определено не слепой, поэтому когда опять увидел быстро удаляющегося Пашу, пошёл за ним и в коридоре (где народу было не слишком много) схватил парня за шкирку и толкнул в какую-то пустующую аудиторию. Пестель вывернулся из цепкой хватки и с выражением лица, что никакая живая, адекватная душа и на километр к нему не сунется хотел разразится оскорблениями, но увидев ректора глупо уставился, а потом ухмыльнулся и выдал:
— А за похищение человека грозит статья, Вы знали?
Но тут же был пришпилен к противоположной стенке с такой силой и злобой, что сильно стукнулся затылком и лопатками.
— УК РФ статья 112. Умышленное причинение вреда здоровью.—продолжал дерзить Пестель и попытался вырваться, но все тщетно.
— Ты психолог или адвокат?— продолжая прожигать холодным взглядом юношу спросил Николай Павлович.
-- Я разносторонняя личность.— огрызнулся Паша. Ну, если ты оказался в такой ситуации, то надо нападать первым.— А мы, Николай Павлович, на «ты» перешли?— усмехнулся и тяжело сглотнул — быть припечатанным в стену человеком, который тебе нравится было не очень комфортно ( ушибленная спина уже давала о себе знать), но и особых проблем не создавала, наоборот распаляло желание и интерес.
— Перешли.— громко сказал Романов, что его слово эхом раздалось в помещении.— Тогда, когда ты мне в любви признался.
Весь запал Паши сошёл на «нет» и он, равнодушно хмыкнув, отвернулся, но длинные чужие пальцы резко развернули самодовольную физиономию обратно.
— Мы так и будем разговаривать.— Пестель прокашлялся и продолжил.— Я имею ввиду позу и место.
— О, все таки мы поговорим, да?! Ты даже убегать не будешь.— раздраженно выплюнул мужчина, но парня отпустил, последний облегченно выдохнул и, шипя, потёр ушибленный затылок.— Я слушаю.
У Пестеля вид, как у раненой собаки, которая хозяина ждёт и мокнет под дождем. У Пестеля в голове туман безысходности и огрызки фраз и фрагментов счастливого прошлого. У Пестеля сердце предательски ускоряется, а на языке не одной отговорки. Он молчит — с мыслями собирается, Романов терпеливо ждёт — не торопит и понимает, что погорячился, когда мальчишку в стену толкал. Плевать на разницу в возрасте, воспитание и статус, Паша же не такой, на самом деле, сильный и самостоятельный, он, как и все обычные люди, ранимый, со своими заморочками, недостатками и слабостями, которые скрыты за маской некого «Мажора». Он может злой и грубый, резкий и вспыльчивый, но он намного человечней и искренней некоторых добрых и открытых людей, которых знал Николай.
— А Вы правду хотите знать?
Глупо надеется на ответ и Паша, подойдя к застывшему Романову, поднимается на носочки и чмокает того коротко в губы.
Тут же отстраняется, чувствуя себя не в своей тарелке и понимая, что все — назад дороги нет, счастливого и беззаботного прошлого не будет, потому что щеки пылают, как у школьницы, а губы горят ясным пламенем. Пестель поднимает взгляд и вглядывается в чужие черты, наконец полностью осознавая, что его занесло по крупному и без вариантов на спасение.
Чужое лицо не выдаёт абсолютно ничего и Паша молится чтобы хотя бы одна эмоция проскользнула. Романов недоверчиво касается холодными пальцами приоткрытых губ, немного пошатываясь, отходит к двери. Перед тем как окончательно развернуться и уйти он бросает долгий и цепкий взгляд в сторону Пестеля. Абсолютно пустой взгляд, стеклянный. Ни испуга, ни отвращения, ни угнетения ,ни презрения или злобы.
Опустошенность и разбитость смешанная с, хорошо скрываемым, смятением. Паше резко становится стыдно за свой такой юношеский порыв, под этим взглядом он окончательно теряется и пропадает, полностью погасая, как свечка на ветру. Романов уходит, ничего не сказав и громко хлопнув дверью, а Пестелю кажется, что это был не обычный хлопок, а выстрел.
***
У Антона дела обстояли не лучше. Совсем поехав кукухой с этим театром, парень совершенно не успевал на учебу, но просто так бросить работу он не мог, поэтому еле вывозя тяжелые дни на своих плечах, Шагин приходил домой выжатый, как лимон. Уже под ночь парень вспоминал, что надо садится за домашку и учить слова, то сначала он просто смотрел в потолок, а потом с пустой, ватной головой шёл на кухню, где сидел Паша и, с видом нефтяного магната, рассчитывал свои малые сбережения на подкуп. Шагин заваривал кофе или чай (через неделю он вообще перестал чувствовать разницу) и под вопросы о самочувствие отшучивался:
— Если хожу — значит живой.
Но вскоре такое хождение и бессонница длившаяся неделю сменились на, то, что парень перестал понимать где находится, а психическое состояние здоровья сильно пошатнулось.
Однажды ночью, когда он наконец смог заснуть, Шагин резко подскочил с кровати и стал проигрывать роль. Паша увидев Антона, стоящего на кровати в три часа ночи и читающего монолог из «Гамлета» немного охренел и очень испугался. Пестель разбудил, казалось, не только соседей, но и все городские больницы. Мише он позвонил первому, тот, что-то неразборчиво бурча, сказал не будить Антона, аккуратно попытаться положить его в кровать и закрепить положение.
— Лунатизм, Паш.— сказал Бестужев-Рюмин перед тем как повесить трубку.
Приехавшие врачи прописали кучу каких-то таблеток и сывороток, но сказали, что все эти медикаменты не от лунатизма, а от сильной нервозности. Паше же дали успокоительное и погладили по голове за храбрость, а так же проконсультировали, что делать если приступ повторится.
С Матвеевым он связь не поддерживал и о срывах не говорил, потому что Максиму, вероятно, сейчас было не до какого-то актера и, тем более, этому актеру было тоже не до Максима. Он скучал, но писать, а тем более звонить или встречаться времени и сил не было. А общество Паши Антону очень даже нравилось.
***
Муравьев-Апостол был человеком умным, ведь не просто так он пошёл на физмат, но когда четвёртый курс стискивает беспомощную тушку в тиски, а диплом, мертвецким дыханием, дышит в спину, то начинают скрадываться подозрения о твоём уровне ай-кью и о правильном выборе места учебы. Серёжа учился хорошо и в жизни ВУЗа даже пытался учавствовать, казалось бы, написать какую-то итоговую работу на пятьдесят листов, сделать никому не нужную книжечку и защитить диплом — раз плюнуть, но либо самоуверенность Апостола сыграла злую шутку, либо тема неудачна, либо же сердце каждый раз начинало биться сильнее при воспоминании о медовых волосах и том поцелуе.
Мишель.
Серёжа до сих пор не мог понять почему Миша пошёл в мед, он же весь такой хрупкий, восприимчивый, эмоциональный, таких надо в творчество отдавать, а не сплавлять в грязные российские больницы. А если война? Или эпидемия какая-то? Его же отправят вместе с остальными студентами лечить людей, даже не заботясь о том, что у них — медиков, тоже семьи и друзья, у них, как и у всех, — жизнь, так почему же ее можно так просто отобрать под предлогом, что вы сами этого хотели. Умереть или лечить? Про это не уточнят, потому что всем глубоко наплевать на чужие проблемы. Серёже было, совершенно, не наплевать. Он беспокоился. Не за всех, конечно. За определенного человека. Эгоизм, в этом случае, победил альтруизм. Но Мишель того стоил.
И вот именно сейчас, когда Апостол сел дописывать последнии строки диплома в дверь начали безжалостно стучать. Мысли о дверном звонке и о том, что надо бы его всё-таки починить сопровождали парня до самого порога, пока тот не отворил.
Там, с взъерошенными волосами глубокими тенями под глазами и в потертом красном худи стоял Миша. Лицо его было таким уставшим, что казалось, будто бы он перенёс с десяток разных операций. Как потом оказалось, догадки были частично верны.
— Ну и чем же ты занят, работяга, что меня забрать не смог?— Мишель растянулся в широкой довольной улыбкой, а Серёжа просто не смог держать серьезное лицо. Ни приветствия, ни вопроса о здоровье или чего ещё, просто какая-то несуразная претензия и горящие озорством глаза. В этом весь Миша.
— А что у тебя с лицом? Будто скальпель проглотил.— усмехнулся Серёжа и пропустил юношу в квартиру.
В уютной тишине они прошли до кухни, там, Мишель залез на стул (который давно стоял для него одного), попросил поставить чайник и достать с верхней полки пастилу.
— Мне кажется она засохла.— ткнув пальцем в белый кубик, сказал Миша и скорчил недовольную рожицу.
— Конечно она засохла. Это ты мне ее в прошлый раз принёс, оставил открытой и не доел.— разливая по чашкам кипяток, произнёс Апостол и сел на стул.
Рюмин грустно выдохнул и почесал нос.
— Ты мне так и не ответил.
— На что?
— Почему меня в больницу не отвёз?
— Диплом доделывал. А, кстати, ты туда съездил? Нормально все?
Миша заметно сник и, взяв в руку чайную ложку, стал ее крутить между пальцев.
— Ну если гастрит, по твоему — нормально, то я в порядке.
Вот и причина внешнего вида Рюмина.
— Операция?
— Да, была. Четыре дня назад, я только из больницы. Домой заехал и к тебе. Соскучился..— когда Мишель понял, что сболтнул лишнего, залился краской и уткнулся носом в чашку с горячим чаем.
Серёже так хотелось сказать «— Я тоже, Мишель» или «— Я переживаю», но тот последовал примеру Миши — стал без лишних вопросов пить чай.
— Сереж,— прервал затянувшуюся тишину Рюмин. Апостол вскинул голову, в надежде услышать что-то бесстужевское: шутку или нелепое замечание, но увидев серьезные глаза вмиг прислушался и насторожился.— а куда ты после ВУЗа пойдёшь?
Муравьева-Апостола будто водой ледяной окатили. Парень отодвинул чашку подальше, поставил на поверхность стола локти и зарылся пальцами в темный вихрь, прикрывая глаза.
— Миш,— начал он.— как раз об этом.. Знаешь, мне работу предложили. В Питере.
Бестужев-Рюмин улыбнулся понимающе, мол, « — Что ты так распереживался, ну не навсегда же укатишь, вернёшься».
— А ещё..— поднял глаза.— Я женюсь.
Улыбка слетела с лица, а Миша вскочил со стула, чуть не опрокидывая его за собой. Парень недоверчиво посмотрел на Сергея и, надеясь, что это все плохая, просто отвратительная шутка, переспросил:
— Что? На ком?
— На Ане.
Рюмин закрыл глаза руками и подошёл к окну. Ну, конечно, Анечка Бельская — красавица, спортсменка, отличница. Умная, ласковая, нежная— не девушка, а мечта. Не удивительно, что Серёжа выбрал ее, а не непутевого студента медицинского. Хотя, почему Апостол должен был выбрать его? Миша понапридумывал себе всякого: жизнь счастливую, вечные улыбки, брошенные друг другу, казались ему чём-то личным и нежным, такое, обычно, на показ не выставляют. Сам виноват. А Серёжа— молодец, он же даже повода не давал подумать о них в романтических отношениях, а глупое сердце Бестужева-Рюмина все стучало отрывисто и затмевало правду своей сладкой выдумкой. Тем, чего никогда не было. Миша откинул руки от лица и развернулся к сидящему Апостолу.
— Сереж, как так?— жалостно воскликнул он.— Ты разве не помнишь? Нет? Мы.. я.— запинаясь восклицал Миша, пока резко не стих.
Сейчас он посмотрел на него другими глазами, без той пелены наваждения.
От беспомощного вида Сергея хотелось просто упасть и разбить колени об холодный пол. В его глазах было непонимание и такая глобальная растерянность, что Бестужев сам замялся на долю секунды, но быстро взял себя в руки.
«— Да он и сам в свои слова не верит!»— презренно думал Мишель и пытался успокоиться.
Сил плакать просто не было. Душу Миши будто бы опустошили и вывернули наружу, всем на показ. Его будто бы раздели и поставили на, переполненную народом, улицу, а те ходят, насмехаются над ним и пальцем показывают, а главный зритель сего произвола — Муравьев-Апостол. Больно, но состояние сейчас не то чтобы кричать, отношение выяснять, а потом рыдать у ног, как Миша думал, дорогого ему человека. Мишель все таки не такой жалкий и уважение самого к себе у него присутствует. Он глубоко вдохнул и пренебрежительно спросил:
— Ты собирался вообще об этом говорить?
Серёжа косо взглянул на краснеющего друга и неуверенно помотал головой. Пелена гнева застелила глаза Миши и тот осуждающе прошипел.
— Раз на меня и мои чувства плевать, будь добр, остальных предупреди, что хотел сбежать как трус — никого не предупредив.
— Миш..
В ответ Рюмин схватил пачку с пастилой, лежащую спокойно на столе, и кинул в стену. Маленькие кубики сладкой массы рассыпались по полу, оставляя после себя мерзкую, сахарную крошку. В комнате стало совсем тихо, а когда входная дверь громко хлопнула, унося из жизни Серёжи громкий несдержанный смех, тупые шутки, мемы, отправленные в два часа ночи, и вечное непрерывное движение, то Апостолу показалось, что он потерял в своей жизни что-то очень важное.
На вокзал, когда Серёжа уезжал в Питер пришли все. Все, кроме Миши.
***
Вообще, Максим спокойный и ответственный человек, но когда дело касается экзаменов, то лучше к нему не соваться. Сдав первые два экзамена, Максим ненадолго, но расслабился. Антон звонить перестал, но когда у него остался один экзамен по социологии, которую он терпеть не мог пришёл с просьбой позаниматься с ним.
Аня, скучавшая по Шагину и его обществу, с порога начала рассказывать о учебе, новом ухажёре и хмуром брате, переставшем обращать на неё внимание, а Антон лишь улыбался в чашку с чаем и бросал короткие взгляды в сторону, расслабленно сидящего на диване, Матвеева. Когда девушка, пожелав удачи в учёбе, унеслась на улицу где ее ожидал какой-то парень, Максим предложил пойти в комнату и начать готовиться. Антон с готовностью согласился.
Просидев над учебниками и конспектами полтора часа, у Шагина затрещала голова. Столько информации даже за месяц запомнить нельзя, а тут пару дней и все —экзамен. Антон, обняв свои колени, в окружении тетрадей и учебников сидел на кровати и наблюдал за напряженным Максимом. Брови сведены к переносице и образуют морщинку, от чего хочется пальцем аккуратно провести по ней, разглаживая.
— Антон, слушаешь?— парень аж встрепенулся от своего полного имени.
— Я устал.— выдохнул Шагин и потерся лбом о коленку, а когда почувствовал в волосах чужие пальцы и неспешные поглаживания, расслабился и улыбнулся умиротворенно.
Хорошо.
Отложил ненужные сейчас книги, пододвинулся ближе и положил острый подбородок на чужое плечо. Матвеев усмехнулся по доброму, прошептал что-то про невозможность, сидящего рядом с ним, юноши и сам пододвинул того ближе, обнимая за талию и пробегаясь пальцами по открытой, от задравшейся футболки, пояснице. Антон, чуть ли не мурлыча, довольно улыбнулся в чужую шею и потерся носом, размеренно дыша.
Стрельнул кокетливо голубыми глазами, несильно укусил за плечо, будто внимание привлекая, и оттянул рукав домашней серой футболки, так, что ткань открыла взору нежную кожу. Максим наблюдал за этими стараниями с легким прищуром, а когда Антон лаского потерся щекой и нахмурил светлые бровки, не смог сдержать кроткой улыбки.
— Поставь музыку.— бархатисто пропел Шагин, прикрывая глаза и нежась в тёплых объятьях.
— Тош, а готовится кто будет?— так нехотя попытался отрезать Матвеев, но увидя этот беспечный вид Антона, так и ластящегося к прикосновениям, достал телефон и включил какую-то спокойную мелодию.
Шагин, услышав первые ноты, отодвинулся ненадолго, чтобы быстро погасить свет в комнате, а потом плавно перекинуть ногу и сесть Матвееву на колени.
— Тош..
— Ммм?— блаженно протянул Антон, немного покачиваясь вперёд-назад под размеренный темп музыки.
— Социология.— напомнил Максим, которому, с каждой секундой, все сильнее хотелось забить на подготовку, просто отключится от мира и побыть наедине с Антоном.
— Пестель сдал и мы сдадим.— щекоча дыханием шею, сказал Шагин и вытянулся всем телом, от того, что почувствовал на спине мягкие поглаживания.
— У него там связи.— прошептал Максим, не смея нарушать такую атмосферу и сказочный момент. Антон хихикнул и прикусил несильно кожу шеи, оттягивая немного, играя.
— Будешь жвачку?— отказать было невозможно. Привстав несильно, Антон порылся в карманах джинс и достал от туда потертую пачку с белыми пастилками. Поделился и себе на язык положил, во рту сразу вкус приятный появился, сладкий, будто из детства.
Легкая мелодия обволакивала и дарила спокойствие, а они сидели, молчали и покачивались под музыку, даря друг другу скромные и немного уставшие улыбки. Все таки учеба отнимает очень много сил и энергии, что Максим уже и забыл про, то ощущение нужности и безопасности, которое дарил Шагин. Антон закрыл глаза и положил руки на сильную шею, царапая и выводя замысловатые узоры короткими ногтями, а Макс просто наблюдал.
Наблюдал за темными подрагивающими ресницами, которые было трудно разглядеть в темноте комнаты, за приоткрытыми влажными губами и легкими кивками головы в ритм музыки. Матвеев прислонился к его лбу своим и прикрыл глаза.
Раздался приглушённый, совсем тихий хлопок. Макс открыл глаза, но не отпрянул, увидел маленький, уже сдувающийся шарик сладкой жвачки. Надул такой же и хлопнул его, прокусив зубами тонкий резиновый пузырик. Антон пододвинулся ещё ближе, ухмыльнулся и хитро взглянул на Максима. Надули одновременно и когда полупрозрачные шарики встретились, лопнули и слиплись в одну тянущуюся ниточку, Антон жадно припал с чужим губам. Матвеев прерывисто выдохнул в поцелуй и сильнее обнял того за талию.
Так и сидели: целовались лениво, дышали воздухом одним, трогали друг друга лаского, но увлечённо, будто виделись в последний раз, волосы перебирали между пальцев, оттягивали пряди и опять целовались.
Антон потом со счастливой улыбкой оторвался от губ и положил голову на плечо, мурлыча слова знакомой песни, проигрываемой через телефон.
В ту ночь Максим влюбился в его спокойствие и молчание.
А на следующий день пришло письмо.
В нем говорилось о том, что какая-то большая и известная компания заметила Матвеева и приглашает его работать с ними. В Америке.
Остальные экзамены прошли будто в тумане, ведь все мысли Максима были только о новой работе, новой стране и новой жизни. Все пролетело так быстро, что Матвеев не заметил — близился час, когда надо было собрать вещи и улететь. Парень предупредил сестру и, вписав в документы о квартире ее имя, сказал, что она может здесь жить, как самая настоящая обладательница, а на ее:
— А как же Антон?
поджал губы и ушел в свою комнату собирать вещи.
Когда настал день отлёта, парень с трепещущим сердцем сидел в самолете. Матвееву было так тошно и противно от самого себя, что он даже хотел сорваться и остаться в Москве. Не предупредив самого важного для него человека, решил уехать в другую страну на неопределенное количество времени.
«— Что за урод.»— думал Матвеев и обкусывал обветренные губы.
Чем он лучше того же Серёжи, который бросил, в первую очередь, Мишу, а потом всех остальных? Ничем. И с мыслью, что по прилету в Нью-Йорк он обязательно позвонит и объяснится с Антоном, Матвеев посмотрел в иллюминатор, где виднелась туманная и вечно дождливая Москва.
Самолёт взлетел.
***
Шагин, сдав пресловутую социологию с лёгким сердцем пошёл к Матвееву, по пути зайдя в магазин и купив бутылочку белого. Поднявшись на лифте и дойдя до заветной двери, парень, с каким-то чувством тревожности нажал на звонок.
— Привет, Тош.— дверь открыла Аня.—Ты ко мне чтоли?
Антон слабо улыбнулся и после приветствия покачал бутылкой с вином.
— Нет, к Максу.
— К Максу?— уточнила девушка и обеспокоено осмотрела веселого Шагина.
— А к кому же ещё? Где он?— искренне смеясь спросил Антон и заглянул за плечо Ани. В квартире было тихо и пусто.
— Тош,— начала девушка и жалостливо взглянула в чужие глаза.- он тебе не сказал?
— А что он должен был мне сказать?— удивился Антон.
— Он уехал. В Америку. Пару часов назад, собрал вещи и в аэропорт. Ему работу просто предложили и..
Шагин не слушал. Он, немного подрагивающими, руками всунул бутылку Ане и с пустым взглядом пошёл к лестнице.
в моем городе май и почти двадцать три.
не пойму: почему мне так холодно в мае?
ты уйдешь от меня — я готовлюсь внутри,
я заранее уход себе твой представляю.
Антон спускается на пару этажей и, понимая, что задыхается от, подступающей к горлу, истерики, выбегает на балкон и жадно хватает весенний воздух ртом, закрывая глаза.
ты проснешься с утра и спокойной рукой
соберешь чемодан, не промолвив ни слова,
но в груди отзовется какой-то тоской
ощущение, что это как будто не ново.
Шагин роется в карманах легкой куртки и достаёт пачку, вытягивает сигарету и поджигает. Вообще, Антон хотел бросить, но, видимо, не в этой жизни. Мысли о том, что до самой земли этажей 15 и если спрыгнуть, то будет легче, парень отодвигает на задний план и достаёт из закромов черепной коробки воспоминания.
я тебе предложу чемодан отнести,
ты спокойно ответишь:
— послушай, не надо.
и сломаешь каблук забираясь в такси!
и возможно засыплет такси снегопадом!
Матвеев ему никогда и ничего не обещал. Остерегал, предупреждал, мол « — не надо, погрязнешь в этой трясине, захлебнешься». Максим не любил. Если бы любил — не бросил, даже не попрощавшись.
Мудак.
Шагин же не эгоист и понимает, что для Матвеева эта работа очень важна, Антон бы отпустил и даже удачи пожелал бы, но попросил чтобы звонил почаще — волнуется ведь, любит до дрожи в коленках и сладкого тянущего чувства под ложечкой. А Максим, похоже, так не считал. Подумал, скорее всего, что Антон запрет его в квартире и выпускать не будет, привяжет к себе если не веревками, то обязательствами.
и возможно земля споткнется с оси,
и посыплются с неба все ливни и звезды,
когда ты исчезая за дверью такси,
точно так же исчезнешь в углу перекрестка!
Антон выдыхает жгучий, отвратно-горький дым из лёгких и кашляет, пытаясь выплюнуть, то отвращение и презрение, скопившееся в груди, так и рвущее его тело на части. Пару крупных, соленных капель все таки срываются с ресниц и разбиваются около ног, превращаясь в маленькие, еле заметные кляксы.
но пока мы гуляем вдоль пыльных витрин,
вдоль весенних аллей, по маршрутам трамваев.
в нашем городе май и почти двадцать три,
не пойму:
почему мне так холодно в мае?
Антон кричит сломлено, дико уставшим сиплым голосом, срывая его до тихих всхлипов, пока парень оседает прям на грязный, покрытый окурками и бычками пол и, зарываясь в волосы руками, качается, пытаясь успокоится. Ему не хочется верить в то, что его просто напросто кинули. Шагин бесовски ухмыляется и заливается пугающим смехом, вспоминая книгу, лежащую на столе Матвеева.
Бесы.
Сравнение Максима со Ставрогиным пугало и отталкивало бы Антона, если бы тот не считал себя Верховенским.
Таким же ослеплённым, покорным и наивным.
«— Я Вас сам выдумал! На Вас же глядя!»— Шагин сглатывает, горло неприятно першит и тянет, будто удавка на шее затягивается, перекрывая доступ кислорода.
Антону страшно, Антону хочется домой поскорее, чай заварить и устроится под тёплым боком, читать книги, разговаривать ни о чем до часу ночи, а потом нежится, когда шею ласкают чувственными поцелуями. Но его дом пропал, вместе с Матвеевым.
Ведь тем, чем дышал и жил Шагин был именно этот человек.
***
Май — месяц потерь. Выпускники теряют друзей и школьные, студенческие годы, проведённые рука об руку, а кто-то теряет своего самого близкого человека, того с кем хотелось дышать полной грудью, не притворятся и просто жить.
Как жаль, что таких людей слишком много и помочь им ничем нельзя.