Глава 11
Новый год, как и новогодние праздники прошли незаметно и быстро. Праздничная ночь вообще никак не запомнилась Шагину, но врачи из реанимации, в которой принимали неразлучную группку друзей, сказали, что отпраздновали они—Антон и компания, весело, а если судить по ожогам на лице Пестеля и сломанной руке Мишеля, даже чересчур весело. Зима постепенно уходила, снег таял, прилетали птицы, начиналась весна.
Из-за ВУЗа, театра и концертов поэт не заметил, как быстро пролетела прекрасная зимняя пора и настало время весны—времени, когда люди влюбляются, в воздухе витает аромат цветов, на улицах и в институтах подростки улыбаются, зная, что ещё три месяца и наступит долгожданная свобода.
Матвеев ходил мрачнее тучи. Настроение не поднимали ни стихи, в тайне подкинутые Антоном в рюкзак Максима, ни сестра, рисующая ржачные портреты брата. С Шагиным он перестал как либо контактировать, просто их дружеские касания, мимолетные взгляды затянулись и стали перерастать во что-то совсем иное. То, что вызвал в сердце Максима этот бесёнок, пугали Матвеева не на шутку. Теперь при взгляде на этого человека парень не мог понять какими чувствами питает его сердце.
Но судьба, видимо, решив насмехнутся над Матвеевым, свела парней на общей паре по социологии.
***
Ряды парт, множество незнакомых ранее лиц, взгляды опасливые, боязливые, студенты разных факультетов не привыкли пересекаться и поэтому, сформировавшись в свои группки, сидели тихо-мирно, не привлекая лишнего внимания. Актеры перешёптывались и пристально изучали юристов, которые вообще признаков ни вежливости, ни жизни не подавали, ходили напыщенные, своенравные.
Бесили вообщем. Ну, очень бесили.
Матвеев сел на предпоследний ряд и, достав из портфеля тетрадь и ручку, залип в телефон.
Началась пара, а самого шумного и красноречивого актера все нет.
А, нет, есть.
Ворвавшись в аудиторию, весь запыхавшийся, Шагин деловито осмотрел всех присутствующих, думая туда ли он вообще пришёл, как то много народу. Заметив темный вихрь волос на голове, Антон направился к Матвееву. Согнав какую-то девушку, которая явно клеилась к Максиму, поэт тихо сел на ее место, не переставая светится от счастья.
Матвеев поморщился то ли он этой ослепительной улыбки, то ли от яркого солнца так и режущее глаза, то ли от безвыходной ситуации, в которой оказался парень. Теперь придётся объяснятся, почему же он бегал и всячески избегал общества Антона. Сам бы он знал на это ответ!
—.. так вот, ты прочёл мои стихи? Макс?—задумавшись парень не заметил, как сосед по парте начал беседу.
— Мог бы лучше написать.—отрезал Матвеев и отвернулся от Шагина.
— Я-я ну наверное.. тебе не понравилось?— в глазах бушевал океан надежды, сердце скулило.
— Нет.
«—Ну врешь же. Зачем так резко, обидится же.»—причитал внутренний голос, а Матвеев не смотря на сломленного, его брошенной фразой, юношу добавил.
— Поэт из тебя никудышный.
«—Добить решил, да?»
Антон шмыгнул носом и гордо вскинул подбородок.
— Не для тебя стараюсь!
— Какой гордый, бесстрашный юноша! А где же пропадала твоя смелость, когда под шумок подкладывал мне любовные стишки?
— Они, вовсе, не любовные!—воскликнул Антон, на что последние ряды заинтересованно оглянулись на них.
— Да? А как же твоё :
«Грудь тоскую истомилось-
Сердце просится любить.»
Дурака из меня делаешь?—в лицо Шагину прошипел Матвеев.
Поэт весь сжался, закусил губу и отвернулся от обидчика. Обиделся.
«—Доигрался? Теперь он с тобой вообще не будет разговаривать не будет. Этого ты добивался?»—издевался внутренний голос.
Молчание продлилось не долго, так как в Антоне бушевали эмоции, чувства, разбитые надежды и мечты в конце концов.
— Знаешь, я не удивлён, что с таким характером тебе никто не дает. Ещё эта твоя гордость не позволяет тебе принять тот факт, что я тебе нравлюсь!— в конце фразы голос сорвался.
— Да пошёл ты!— в ярости прикрикнул Матвеев и, схватив парня за волосы, скинул его тушку со стула, так, что Антон сильно приложился головой об пол.
—.. Именно пошёл. К ректору в кабинет! Матвеев, Шагин, глухие чтоли? Взяли свои манатки и пошли прочь!—проорал ректор и указал на дверь.
Все уставились на звереющего Максима, раздраженно распахнувшего дубовую массивную дверь и, чуть запрокинувшего голову, Антона, который аккуратно шёл и ещё пытался хоть как-то остановить бегущую алую кровь из разбитого носа.
***
— Так, говоришь он тебя ударил..—в который раз уточнил Николай Романов.
День только начинался, а уже на ректора свесили кучу нерешенных вопросов, каких-то важных бумаг и документов, которые вообще никому не нужны, а тут ещё и эти бойцы, решившие по выпендриваться и похвастаться силушкой-богатырской на паре. Ну хоть бы до подворотни дошли, так нет, они же любят чтобы на них посмотрели и по восхищались их благородством и отвагой.
Антон еле заметно, утвердительно покачал головой, стараясь не встречаться с злым взглядом Матвеева.
— Как думаешь, были ли у него какие-нибудь причины и поводы для драки?
— Спросите лучше Матвеева, я его триггеров не знаю и знать не хочу.
— Максим, тот же вопрос.
Парень хмыкнул.
— Уж очень он меня бесил. Наивное личико, так и напрашивалось на яркий марафет. Ну собственно..
— То есть тебе просто было не приятно общество Антона. Правильно? И ты решил его ударить. Не, ну логично...
— И у Вас и у нас цели правые, а способы преступные.
— Это к чему?
— К тому, что проблемы легче решать грубой силой.—и посмотрев на Антона, продолжил.— Словами иногда не доходит.
— Вот что мне с вами делать, мм? У вас социология сейчас была, да? Антон у тебя не все так радужно, троечки да двоечки... А у Максима ровно, да и наоборот. Догадываетесь, к чему я веду?
— Пожалуйста, не над..—испуганно сказал Шагин, но был перебит.
— Надо, надо. Поучите вместе предмет, неуды свои закроишь, глядишь и помиритесь.
— Николай Павлович...
— Все, можете быть свободны.—громкий голос, подобно эху пронёсся по полу-пустому кабинету и вылетел в открытую форточку.
Судьба неистово хохотала над парнями и придумывала новые козни для таких непутевых людишек, а насупившиеся юноши покинули помещение, а вскоре и ВУЗ, думая, что после недавнего происшествия вряд ли их захотят видеть.
***
Горечь кофе трезвит лучше любого энергетика, а настольная лампа превосходно заменяет солнце, слепя глаза. Информация о культурной ассимиляции пролетала мимо ушей и запоминаться никак не хотела. За окном стеной лил дождь, в квартире Антона было тепло и хорошо. Шагин даже претворился будто общество Матвеева, занудно рассказывающем о какой-то не нужной социологии, ему очень нравится.
После ВУЗа парни по предварительному сговору решили сразу отмучатся и сделать все, чтобы от них отстали. Вечером в квартире Шагина вместе с Матвеевым, как по заказу, появились неловкость и напряжение. И вот, теперь Максим непонятно зачем растолковывает скучающему Антону разные научные термины, от которых голова последнего трещит, намереваясь взорваться.
Антон делает глоток напитка и морщится.
— Это, что нефть?—вопрос риторический, но поэту все же хочется услышать ответ, понять, Матвеев хотя бы с ним ещё общается.
Усталый смех гулко разносится по пустой квартире. Антон выдыхает и подходит к окну, чиркает спичкой, затягивается сигаретой.
Матвеев смотрит, не отводя глаз, на этот сизый дым, легко парящий в воздухе и медленно улетающий в открытую форточку, на длинные пальцы, сжимающие сигарету и губы обхватывающие ее.
« —На сквозняке сидит. Простудится.» —внезапный приступ нежности вызвал только отвращение и Максим перевел взгляд на крепкий напиток у него в руках.
— Тебе правда не понравились мои стихи?— тихий, обиженный голос пробирает до мурашек.
— Не правда.
— Так почему ты соврал?
— Потому что сильно понравились.
Опять тишина давящая, угнетающая.
— А ударил не просто так, да? Из-за моих слов? Не бери в голову, мы же оба понимаем, что они не правда..
— Правда.—голос предательски ломается и сипит.
— Что?
— Все что ты сказал—правда.—куда более громче сказал Матвеев и поднял взгляд на ошарашенного Антона.
— Я не понимаю... Нет, это шутка, да? Если бы я тебе... нравился, то ты бы не поступал так каждый раз со мной! Не избегал бы, не бил просто так, потому что лицо мое не нравится, а потом вваливался бы ко мне домой, сначала с упоением слушал мои стихи, а потом говорил, что они бездарность. Что я бездарность!—голос сорвался на крик.— За что? Я же ничего не сделал! Я не заслужил такого отношения к себе и не виноват в том, что ты не можешь признать очевидного! Ты — трус, который в своей жизни никогда не любил, не дружил и не жил! Ты пользуешься людьми, управляешь ими, как пешками, играешь на их чувствах, а когда наиграешься, выкидываешь! За тобой идут, к тебе прислушиваются, тебя боготворят, но ты этого не заслу...
— Тебе ли судить о том кто я? Судить о том, что я заслуживаю или не заслуживаю?— в ответ прокричал Максим и, встав со стула, начал медленно подходить к Шагину.—Ты меня не знаешь и никогда не узнаешь, а если такое случится, то никогда не поймёшь! Ты безумец, шут, нацепивший маску клоуна. Ты бес, самый настоящий. Воплощение дьявола! Тебе никогда не понять меня, так как и мне тебя. Ты изменил меня! Не веришь? Да я, не знав тебя, сорвался и приехал в какой-то бар, отвёз к себе, потому что ты дерьмово себя чувствовал, ночь всю просидел рядом, руки цсс..неважно. Раньше для меня безумство было чем-то недосягаемым, а с тобой я..— воздуха катастрофически не хватало, легкие жгло, будто миллионы иголок одновременно пронзили его.—Трус? А не ты ли говорил что я твой идол, твоё солнце? Не помнишь? Когда ты был пьяным, я столько откровений услышал, а ты все благополучно забыл! Какая жалость!
— Тебе наплевать на меня и мои чувства, так почему же ты меня не отпустишь, не прогонишь?
— Зачем же ты ко мне лезешь, раз тебе не приятно мое отношение к тебе?
— Потому что люблю! Придурок! Совсем ослеп из-за своей гордыни, ничего выше поднятого носа не видишь и не замечаешь! Ты эгоист! На других наплевать, главное чтобы для себя удобно было! Я не лучше, конечно, но я хотя бы людьми, которые мне дороги, не разбрасы...—поток слов прервал самый дерзкий и неожиданный жест со стороны Матвеева.
Поцелуй, граничащий с укусом, резкий, внезапный, долгожданный.
Максим придавил всем телом Антона к подоконнику, мертвой хваткой схватившись за плечо, а второй придерживая талию Шагина, чтобы тот не упал от такого напора. У поэта противиться сил и возможности не было. Да, собственно, и не хотелось. Антон приоткрыл рот и это послужило разрешением для Матвеева. Горячий язык бессовестно медленно, играючи, жарко прошёлся по нижней губе Антона, а потом скользнул внутрь, обвёл кромку зубов и сплёлся с чужим языком. Шагин что-то промычал в губы и дотронулся руками до жаркого тела Максима, наслаждаясь, погладил живот, грудь, перешёл на шею, немного царапая, а потом зарылся одной рукой в волосы. Матвеев разорвал поцелуй так же резко, как и начал, посмотрел расфокусированным взглядом прямо в потемневшие от желания глаза Антона. Парень шумно дышал, ресницы трепетали, губы покраснели и припухли, румянец покрыл щеки и уши очаровательной краской. Пока Матвеев изучал прекрасное лицо, поэт потянулся за вторым поцелуем, но не успел дотронуться желанных губ.
В голове Матвеева, что то щелкнуло и он отстранился от жаждущего ласки тела. Шагин, не понимающе, уставился на озадаченное лицо Максима.
— Макс..
— Это ошибка. Прости.—прозвучали слова, а за ними последовали торопливые шаги и звук закрывшейся двери.
Антон в изнеможении скатился по стене, тело дрожало, из уст вырвался истошный, полный злобой, обидой и разочарованием крик.
— Ненавижу!—в гневе повторял Антон и впервые за несколько лет горько плакал.