☕

Храм в центре Руана существовал задолго до строительства готического собора. Первую базилику построили к концу четвертого века. Эта церковь была сожжена. Возведение большого собора началось с одна тысячи двадцатого года (от той, романской, части здания сегодня сохранилась только крипта). Дальнейшее строительство продолжали уже в готическом стиле.

Первой возвели башню Сен-Ромен. Во время бомбардировок Второй Мировой эта башня выгорела изнутри – сохранились только наружные стены. Масличную (Южную) башню строили в пятнадцатом веке на деньги горожан. Это сооружение не претерпело изменений.

– Вам непременно нужно побывать и изучить постройки лично, – заверил Жан Боррель всю группу, которая теперь предстала перед ним, – А я бы на вашем месте так и поступил. Когда я был студентом, мы все время где-то скитались. Только дай нам возможность и мы были готовы на любые приключения.

Я взглянул на циферблат наручных часов. Без четверти три, а профессор, так и не проверил наши наработки. Он уже на протяжении часа вещал о различных тонкостях задания, никак не связанных друг с другом, но чудесно переплетающихся между собой.

На удивление сегодня было очень солнечно, через приоткрытые шторы цвета вязкого болота, аудиторию освещал полуденный свет. Хотя, даже он не высветлял помещение. Ряды темных, дубовых столов и соответствующие им, пара книжных шкафов, придавали помещению атмосферу мрачной таинственности. Я любил комнаты подобных оттенков, чем темнее цвета интерьера, тем комфортнее становилось на душе.

Жан Боррель — профессор истории архитектуры, казалось страстно желал узнать какой длины доска, потому что напряженно вышагивал туда сюда. Он не стремился заглядывать нам в глаза, когда пытался донести информацию. Я не понимал, этой его странности, мы вроде никогда не давали повода усомниться в нашей заинтересованности.

Сосредоточенней всех, ему внимал Фергюс. Он расположился на две парты ранее меня, в центральном ряду, так что солнечный свет пытался высветлить не только кабинет, но и по-видимому Фергюса. Он играл с его темными кудряшками и оставлял блики на стеклах очков.

Фергюс сидел в пол оборота к проходу, закинув одну ногу на другую. Интересным жестом правой руки, он подпер, довольный изгиб губ, указательным пальцем, упираясь в скулу. Он внимательно слушал Борреля, как будто силясь понять, не шутит ли он.

Я и сам не совсем понимал такую его уверенность. В лучшем случае из группы найдется один или два человека, кто согласится на такую авантюру.

Я же, как студент, проживающий в общежитии и получающий стипендию, лишь на свое пропитание, не мог себе представить как еду в Руан, для изучения собора. Я мог с уверенностью заявить о том, что наверняка, и Фергюс, себе слабо это представлял. И это при том, что я тогда не подозревал, о положении семьи Фергюса.

– Сами представьте, как вы берете билеты на октябрь и отправляетесь дружно изучать древнюю архитектуру. Тем более, что вам еще только предстоит найти, на какие особенности будет опираться ваш доклад. Навряд ли, вы сможете изловить всякие цепляющие детали, просто штрудируя учебники.

Справа послышался тихий вздох и я машинально повернул голову на его источник.

Сбоку от меня, в центральном ряду устроился Лиам Фейн. По-видимому, это он издавал звуки усталости.

Лиам выглядел как человек, который может купить билеты сразу пятерым.

И сейчас, зная почти все об этих людях, было забавно наблюдать за тем, какое тогда я имел первое восприятие. Почти во всем я однозначно ошибся.

Возможно я относился к тому типу людей, которые выстраивают логическую цепочку, только благодаря визуальной оценки.

Я четко помню, что воспринимал Лиама, как сына директора, потому что выглядел он именно так. Настолько заурядно, что даже интересно. Он имел прямые, каштановые волосы и всегда носил президентскую стрижку. Одевался только в классическое, всегда пользовался уважением у старшего поколения, в особенности у умной его части.

Он всегда имел множество дежурных фраз, причем пользовался ими особо ловко. Интонация у него практически не менялась, но общее восприятие было всегда абсолютно разное.

Взять хотя бы его «спасибо» Жану Боррелю и «спасибо» Фергюсу, он произносил это, в обоих случаях с холодным спокойствием. Я помню, как огромное количество времени тратил на то, чтобы разгадать такие вот маленькие тонкости этой компании. По юности, мне казалось, что именно в этих деталях заключается их шарм. Но именно в этих деталях заключались их пороки.

Сильно позже, я осознал, что Лиам меняет некоторые нотки акцента, при разговорах с разными людьми. Мы никогда не узнаем настоящей правды, но я со своими заурядными дедуктивными способностями, подозревал, что это делается из психологических целей. Лиам специально давал волю своему акценту, чтобы показать людям важность ситуации, подчеркнуть свое иное отношение к ним или для каких-либо других целей непонятных мне.

В целом Лиам представлял из себя собирательный образ того самого, идеального английского аристократа. Он бы отлично стал лицом какой-нибудь предвыборной кампании или даже возглавил ее.

Он всегда носил галстук, причем если Фергюс относился к этому предмету гардероба абсолютно вольно, особенно при выборе колористического решения, то Лиам предпочитал темные цвета.

Он носил черное пальто с длинными полами и никогда других оттенков.

Силясь разобраться в том, что он любит, чем живет и дышит, я бросил эти попытки уже через неделю. Постепенно получая крупицы знания о том, чем именно занимаются члены этой компании на протяжении дня. Я понял, что Лиам Фейн, ничем особо и не занимался. Помимо архитектуры и Эдит, он как будто не знаком был ни с кем.

Он не пил кофе с утра, не ел чего-то сверхъестественного за ланчем, не пользовался особенными фразами, не курил, не цитировал Уильяма Вордсворта, как это делал Фергюс.

В общем, за все это время, я понял только то, что характерной чертой Фейна была его классичность.

Наверно, он был самым скучным из всех, но почему-то именно Лиам, привлекал всегда, сильнее остальных.

Возможно из-за его, так называемой стандартности, он и заслуживал доверия, любви и всеобщего внимания. Я поначалу даже удивлялся тому, как он мог нравиться Эдит, но это уже совершенно другая тема, которой сейчас здесь не место. Раскрытие отношений этих двоих заслуживали отдельное, немалое количество страниц.

На фоне моих размышлений, успел прозвенеть звонок и я заметил, как Фергюс один из первых поднялся со своего места.

– К следующему занятию вам нужно будет решить, какую именно особенность вы отразите в своей работе. Или хотя бы о теме, которую вы бы хотели затронуть больше всего. Посовещайтесь между собой, именно в коллективе и решится то, над чем бы вы хотели поработать, – подвел окончание, своей содержательной лекции, Жан Боррель.

Я обвел взглядом весь класс. Виктория, как самая активная или пожалуй, скорее тревожная, сразу же бросилась к профессору за разъяснением деталей. Амелия склонилась над партой Джоан, видимо чтобы обсудить всяческие моменты их совместной работы.

Вот же, некоторым повезло, насколько комфортно было наверно, сговариваться о деталях со своими уже хорошо знакомыми одногруппниками.

Скорее всего, я сам виноват, что довел себя до такого. Теперь придется выходить из зоны комфорта.

Не успев, как следует порефлексировать на тему своего одиночества, я заметил Фергюса, уверенно лавирующего между партами и явно направляющегося ко мне. Благодаря боковому зрению, я ощущал, как Лиам все еще держится по правую руку от меня.

Я поднял глаза на приближающегося Фергюса, теперь на его носу пристроились, такие узнаваемые очки, а воротничок белой рубашки, замялся одним своим хвостом, под джемпер охристого оттенка. В Фергюсе, я всегда подмечал неточности. Либо пальто висело как на вешалке, либо выглядывал, незаправленый конец рубашки. Но при всех его помарках и минусах, он был привлекателен и ярок. Когда он появлялся в помещении, все вокруг, начинали казаться мне серым шумом. Даже эмоциональная Эдит Белл уходила на задний план. И в эти минуты, я мог переключиться наверно только на Лиама.

Фергюс тем не менее, имел очень низкую самооценку. Он никогда не доверял своим умственным способностям, а все что выходило творением из его рук, он оценивал крайне низко.

Он критиковал не только себя, но и всех вокруг, кроме Лиама. На этот момент повествования, я четко осознал, сколько раз еще в моем рассказе будет встречаться таких «кроме Лиама».

До знакомства с Фейном, Фергюс не знал что такое исключения.

К Эдит же, Фергюс относился с абсолютным юмором, иногда его поток в сторону нее, мог остановить только предостерегающий взгляд Лиама.

Таким образом, «уважение» Фергюса было совершенно сюрреалистичным явлением. Например к Эдит, он испытывал снисходительное уважение, как будто отец гордиться мелкими заслугами своего чада. Лиама он уважал так, как обычно уважают банкиров, которые записывают твои деньги на счет.

Ализ, он, казалось мне со стороны, уважает как картину известного художника, подобно отношению к труду, которому нельзя прикладывать свои руки. Ну а меня, он уважал, как уважают незнакомца, который возвращает тебе оброненную ненароком купюру и которого, ты больше никогда не увидишь.

В общем и целом, Фергюс был привлекателен, но не как Лиам, своей выглаженностью, а скорее небрежностью. У него всегда присутствовала щетина, которая по своему магическому обыкновению сохраняла одну длину.

Сейчас я уже не смогу точно сказать, общался ли с ним до той ситуации, но в тот момент, когда он неумолимо приближался ко мне, минуя парты, одну за одной, я был уверен, что это будет наш первый диалог. Накалял ситуацию Лиам, который благополучно устроился справа и судя по всему собирался стать свидетелем этого диалога.

– Добрый день, – послышалось вдруг от Эдит Белл, которая сидела по правую руку от Лиама и теперь облокотившись на худощавый локоть, выглядывала из-за него.

Я метнул осторожный взгляд на Фейна, который в этот момент просто тупо уставился перед собой, не обращая внимания ни на меня, ни на Эдит.

– Добрый, – ответил я, переводя взгляд на лучезарную девушку.

Она в сравнение с ахроматическим Лиамом Фейном, представлялась мне весной. На ней была тонюсенькая рубашка, сливочного оттенка с маленькими, голубенькими цветочками. Волосы ее были распущены и вольно ниспадали на плечи, а в ушах я заметил сережки, типо под жемчуг.

– Привет, мой новый друг, – выпалил вовремя подоспевший Фергюс, протягивая мне свою руку.

Я изумленно пожал ее, пытаясь разглядеть глаза под очками. Так получилось, что он оказался ровно в диапазоне луча солнца, падающего из окна и теперь я с трудом мог прочесть черты его лица.

– Ты занял отличное место, – заметила Эдит, которую он видимо прикрыл от солнечного света.

Но по своему обыкновению, после ее этой фразы, Фергюс на зло отступил вправо и яркий луч ослепил ее так, что она мгновенно зажмурилась.

– Конечно, – спокойно заметила она, теперь прикрывая лицо ладонью.

Я покосился на Лиама, который во всем этом спектакле занимал, как всегда роль наблюдателя. Он сложил руки у себя на груди и продолжал молча наблюдать за действиями Фергюса, который не обращал на него внимания.

– Итак, есть планы на субботу? – поинтересовался у меня Фергюс, а затем обратился к Эдит – что ты думаешь об этом?

Я изумленно поглядел на него, а затем перевел внимание на нее. Эдит Белл лишь пожала плечами.

– Хорошая идея по моему, – ответила она улыбаясь всем нам.

Я вспомнил о том, что с ней-то у нас точно были диалоги. Еще на первом курсе, она часто пробегала мимо меня, попутно здороваясь. Я часто думал о том, что мы могли бы стать друзьями, если бы ей не пришлось отвлекаться на этих двоих.

Но не успел я как следует разобраться с предыдущим потоком информации, когда вдруг заговорил сам Лиам.

– Что тебе удалось найти?

Он спросил это так, будто поинтересовался о погоде, а не так, как будто это действительно его интересовало. Я заметил улыбку на лице Эдит, которая теперь расцвела еще больше и возможно именно это, и подкинуло мне чутка уверенности.

В мыслях сразу же всплыла найденная записка, которая так меня заворожила и о которой, я так быстро забыл в этой критической ситуации. А ситуацию я видел именно такой, потому что эти трое навалились на меня все вместе. Они не подходили порционно, как я его этого ожидал от них. И теперь мое внимание только и успевало, что сменять виниловые пластинки с различными стилевыми направлениями.

Содержание листочка, найденного в книге гласило:

Universum tripartitum

tria et tria, veritas semper in capite

Надпись была на латинском языке и мне не составило труда перевести ее.

Трехчастность природы

Три на три и на три, истина всегда в голове.

Всю последующую неделю, я то и делал, что думал о содержании бумажки, но никаких идей, сознание не подкидывало. Ну да, мне прекрасно был известен этот закон трехчастности. Даже греческие ордера подчинялись ему. Да что уж архитектура, сам человек был создан по этому принципу. Ноги, тело и голова.

Но на что намекало записка, я так и не понял, вывод был один, он был совершенно логичен. Просто и Руанский собор имел трехчастность в деталях, наверняка какой-то студент или библиотекарь написал эту фразу, и использовал листок как закладку.

Но почему-то, мой внутренний учитель постоянно возвращался мысленно к этой записке и напоминал о том, что урок не был выполнен верно. Вот и сейчас, фраза Лиама непроизвольно натолкнула меня на мысли о моей находке.

Я еще раз осмотрел этих троих и понял, что эта жалкая бумажка уж точно, не достойна быть ответом на вопрос самого Лиама Фейна.

Я вспомнил о том, что за эту неделю, у меня уже были мысли о том, чтобы поделиться содержанием находки с кем-то. В понедельник, возвращаясь после пар в общежитие, я заметил Ализ Уинтер, которая устроилась на лавочке и видимо дожидалась начало следующего занятия.

Главными вещами, создающими ее образ были клетчатое пальто, черная шляпка и красная помада.

В жизни каждой женщины однажды наступает момент, когда она вспоминает о кроваво-красной помаде и возвращается к черному кофе. Жизнь Ализ полностью состояла из такого момента.

Ализ была для меня Лондоном. Возможно именно поэтому, я вернулся в этот город после окончания университета.

Она содержала в себе и закаты над ночной Сеной и туманные вечера в кампусах Кембриджа. Я вспоминал об Ализ, когда забегал за утренним кофе в знакомую пекарню. Ее дух обитал в спешке раннего утра и в тишине романтических вечеров.

В Ализ я всегда подмечал противоречия. Она обожала гортензии, хотя представляла из себя образ красной, дикой розы.

Ализ ненавидела часы и их тиканье, хотя всегда приходила ровно по времени и как будто бы контролировала бег времени. Она ненавидела котов, хотя я с уверенностью сравнил бы ее с черной кошкой.

Я отлично мог представить Ализ в паре с Лиамом, но она всегда выражала ему лишь холодное почтение.

Она носила очки в тонкой оправе и любила широкополые, французские шляпки.

Она также как и я, косвенно вошла в группу Руанского собора, но если я, так никогда и не смог назвать себя по-настоящему вписанным в эту компанию, Ализ отлично смотрелась с ними. Хотя никогда не сближалась с людьми слишком уж сильно, возможно именно такое видение дружбы у нее было.

Когда я заметил ее, расположившийся на скамейке, в моей голове сразу же пронеслась куча мыслей о том, какой разговор бы заинтересовал ее больше всего.

Но, я так и не решился вмешаться в ее мечтательный процесс, хотя мне казалось, ее бы заинтересовала эта записка. Хотя бы просто из-за романтики находки.

Таким человеком я представлял себе ее.

Но в этот раз, у меня не было ответа Лиаму, поэтому взглянув на свои банальные записи в тетради, которые мне удалось вычленить во время своего похода в библиотеку, лишь отрицательно покачал головой.
Фергюс изумленно наблюдавший за неожиданным вмешательством Лиама, теперь таращился и на мою тетрадь.

– Мы могли бы вместе обсудить, что нас впечатляет в этом соборе, – заметил он, усаживая очки глубже на нос.

Я перевел взгляд на Эдит, которая теперь перестала улыбаться и тем самым создала для меня, еще более неловкую ситуацию.

Лиам со спокойным выражением лица, каким обычно смотрят на картину, которая мелькает перед лицом каждый день, продолжал наблюдать за мной. Я почувствовал, в какой тупик мы все зашли и понял, что именно этого и ожидал от нашего общения.

Я не знал что сказать, потому что чувствовал, все сказанное мной, скорее всего Лиаму покажется пустяком, а оправдываться я уж тем более не хотел.

Вспоминая сейчас, тогдашние свои мысли, я помню, что мечтал о том, чтобы выполнять доклад в одиночестве и получать раз в две недели наставления от Жан Борреля и от самого Лиама.

Уже сейчас, зная о том, что нас ждало впереди, наши часы проведенные вместе и дерзну предположить дружбу, мне легко давать оценку ситуациям прошлого.

А в тот момент, я ощущал лишь безвыходность, апатию и желание поскорее забраться в свою норку, чтобы самому в одиночестве выполнить этот злосчастный доклад. Поэтому когда Лиам выдал свое предложение я бы с радостью на него и согласился.

– В таком случае, – начал он, – мы могли бы выполнить доклад без твоей помощи, а потом просто дать списать. Думаю, никто не против? – поинтересовался он у всех.

Я был близок к тому, чтобы выдать свое «ладно», если бы не Фергюс.