☕

Обложка книги была настолько посеревшей, что ее цвет, наверняка, когда-то представлявший собой оттенок шоколада, теперь напоминал какао, разбавленный молоком. Корешок был на месте и видимо отреставрирован, потому что без него, не представлялось возможным, держать вместе такое увесистое количество страниц. Передо мной, на столе покоился древний томик французской истории архитектуры, который составлял, всего лишь одну двенадцатую часть от полного собрания.

Дневной свет попадал в сие помещение, только из круглых окон, которые располагались в наклонной плоскости у самого потолка. Помимо естественного света, тут был и искусственный, поставляемый простенькими светильниками, подобным паукам на нитях, спускающимся прямо к дубовым столам. Я находился в овальном зале Национальной Французской библиотеки, хранилище которой расположилось на левом берегу Сены. Привело меня сюда, отнюдь не увлечение древними текстами. И человеком любящим читать, я назвать себя не мог.

На втором курсе факультета архитектуры, наш чудесный педагог, выдумкам которого, мы поражались каждый раз снова и снова, выдал нам темы докладов. Новое задание заключалось в том, что мы делились на группки по четыре человека и выполняли вместе диссертации по изучению памятников готической архитектуры. Целью нашего доклада стал готический собор в Руане.

Так уж вышло, что я оказался, по случайности, пятым членом в подгруппе Руанского Собора.
А то есть лишним, таким я по-крайней мере себя видел. Всего в группе нас было семнадцать, число студентов почти делившиеся на четыре. Естественно так повелось, что все каким-то образом объединились в свои компании по интересам. А я был, как всегда наблюдателем.

Не то чтобы, я не хотел ни с кем дружить или был интровертом. Наверно, я являл собой золотую середину, для нашей студенческой группы и поэтому по иронии судьбы не вписался никуда.

Являясь студентом Сорбонны, ты был обязан иметь какие-то отличительные характеристики, а я их как будто бы и не имел. Я не был таким уж иностранцем, поэтому часть группы, членами которой, являлись уроженцы штатов, сразу отпадали. Как и не был французом, возможно поэтому не вписался в местные тусовки. Оставался тот пласт моей группы, которого я совсем сторонился. Пожалуй даже больше, чем американцев и французов.

С первого моего занятия в университете, я стал подмечать их. Забавно, что почти все они, были родом из Лондона, также как и я.

В первые мои учебные дни, я все боялся втянуться в их незримый коллектив, хотя мне этого и хотелось. Но как это обычно бывает, если слишком долго тянуть, потом этого не случится никогда. Спустя какое-то время, я может и хотел вновь начать свои потуги, но мне уже казалось странным пытаться лезть в их сформировавшееся общество.

Так я и остался, всего лишь наблюдателем их дружбы, хотя ее как будто бы и не было. Трое из них может и общались, но это выглядело так отчужденно и не по-дружески. По началу, я думал, что дело наверняка в Лиаме.

Лиам Фейн, мысленно окрещенный мной, главным из них, представлял собой тот типаж людей, которые не имеют друзей и им вполне хорошо и одним. Но я, к тому времени не являясь членом их «дружной компании», пожалуй ложно, называл его главным. Уже позже, имея удовольствие составлять им каждодневную компанию, я осознал, что центром была именно Эдит.
Эта девушка была вездесущей, во всех своих начинаниях. Фергюс Барлоу как-то сравнил ее с самой природой и я бы не смог дать более точного описания.

Более настоящих людей, чем она, я не встречал.

В век, когда каждый молодой человек стремился показать себя лучше, чем есть на самом деле, представить свои богатства новым друзьям при первой возможности, подстроиться под других, лишь бы завести новые знакомства, а тем более в обществе плюща, она была такой естественной. Начиная с ее внешности и заканчивая поведением, все в ней было стихийно.

В нее невозможно было не влюбиться, но не так, как это происходит обычно, когда ты видишь человека и понимаешь, что тебя что-то в нем привлекает. Однажды встретив Эдит Белл, с каждым последующим днем, хотелось всячески находить поводы общения с ней. Со временем, я понял, что мимолетные встречи с Эдит в парке, театре, на парах, для меня как кофе. А как же я был зависим им, в период своего студенчества.

Третьим в их компанию, немыслимым для меня образом, входил Фергюс. И если Эдит была стихией манящей, то он был похож на смерч. В нем сочетались нотки веселья, с диким скептицизмом и бешеной энергией. Он никогда не сидел на месте, хотя всегда казался уставшим. Иногда обитая в своем крыле общежития и поглядывая в окно, я мог наблюдать проносящегося по лужайке Фергюса. На него было накинуто пыльное, твидовое пальто, из под которого проглядывался, вечно криво надетый клетчатый пиджак. Он несся, прихрамывая и умудряясь преодолевать огромные расстояния, на ходу поправляя свои очки. Куда он так спешил, было для меня загадкой, но когда на следующее утро, я спрашивал его о причине. Он посмеиваясь, мог ответить, что на улице нынче холодно.

В общем и целом, общество этих троих для меня тогда было совершенно непостижимо, еще более чем недостижимо. Большой загадкой для меня было то, как я смогу вписаться в эту, итак довольно странную компанию.

Впрочем, меня никто не спрашивал о том, хочу ли я этого, но именно так, я стал пятым членом их работы над докладом.

В тот день, когда я решил отправиться в Национальную библиотеку, чтобы найти материалы для будущего доклада, у меня еще не было ни одного тесного общения с этой компанией. И я не представлял себе, как смогу коммуницировать с ними.

Но первое задание, которое мы должны были выполнить на следующую пару, это найти общую информацию. Которой, мы потом как скульпторы, смогли бы придать более интересную форму. Каждый мог сделать, эту часть работы индивидуально, поэтому я не спешил налаживать никаких контактов. Будь выбор за мной, я бы вообще к ним не приближался. Во мне одновременно совмещались, глубокий интерес к их компании и неподдельный страх, что они меня воспримут слишком не интересным.

С такими поверхностными и банальными взглядами, я жил в тот период.

Отправляясь в библиотеку, я захватил с собой множество листочков бумаги, куда мог бы делать нужные мне выписки, касающиеся Руанского собора. Смотритель всегда находился недалеко от меня и временами поглядывал, как я усердно занимаюсь своим делом. Доступ к таким старым книгам имели далеко не все. Но мне, благодаря моему студенческому билету и я полагаю, статусу студента Сорбонны, выдали этот ценный том, на быстрое ознакомление.

Пошел третий час, моего пребывания в библиотеки, а я все еще сидел, склонившись над книгой. Спина к тому времени затекла, а локоть, который был свешен со стола, во время моего усердного списывания, составлял ей конкуренцию. Студенчество в архитектурном учило некой методичности, поэтому я сразу отправился в Государственную библиотеку. И хотя для первого этапа, наверняка можно было просто найти общедоступную информацию из учебников университетской библиотеки. Я решил действовать на опережение. Да и что уж таить, меня мотивировало то, с кем я должен был делать этот доклад. Не то, чтобы они были заядлыми умниками, но впечатление у меня от них складывалось устрашающее. Я не хотел ударить в грязь лицом, при нашей первой совместной работе.

Я писал и писал, не зная счета времени и никак не подозревая то, что ждало меня на очередной странице.

Книга была на французском, ровные идеальные строки тянулись ряд за рядом, норовя начать переплетаться прямо у меня на глазах.

Знал ли я тогда, сидя склоненным над этим манускриптом и делая всяческие выписки, начиная от места застройки и заканчивая, мельчайшими элементами интерьера, к чему приведет меня эта книга?

Перелистывая очередную страницу, я ощутил с каким трудом, она укладывается поверх других, как будто что-то мешало до конца распахнуть разворот. Я оглянулся на смотрителя, который уже даже и не смотрел на меня, видимо наконец поняв, цель моего визита. Воспользовавшись моментом, я медленно, указательным пальцем правой руки, ощупал то место, где сшивались все страницы, и тогда то ощутил маленький кусочек листка.

Еще раз оглянувшись, я аккуратно потянул книгу за две стороны, чтобы побольше раскрыть ее. Прожорливый зев книжки раскрылся и я увидел, как что-то действительно маленькое торчит в месте сшивки страниц. Я попытался поддеть пальцем, но листок был вставлен довольно глубоко и плотно, как будто явно спрятан кем-то.

Меня охватила волна неподдельного интереса и то самое чувство, которое мы все помним еще с детства, когда находишь, оставленный кем-то клад. Страница была раскрыта на информации о деталях интерьера, свойственной поздней, французской готике.

Смотритель был все еще отвернут в другую сторону и поэтому, я решился на этот смелый шаг.

Схватив, такой знакомый и родной карандаш, у которого уже источился кончик и поэтому, с одной стороны имел свойственное заострение. Я поддел, уголок виднеющегося листка, прямо самим грифелем.

И у меня это успешно вышло, потому что листок слегка пополз вверх и я недолго думая, схватился за него пальцами, помогая выпорхнуть из распахнутого зева книги. От бешено скачущего сердца и трясущихся рук, я выронил карандаш и тот с невероятным, как мне тогда казалось грохотом, приземлился на пол.

Быстро спрятав свою невероятную находку под остальные листки с конспектом, я как ни в чем не бывало склонился над книгой.

Смотритель, как и ожидалось, услышал стук карандаша, который нарушил, такую идеальную тишину зала. Но мне, это было уже не важно, потому что птичка оказалась в клетке.

Сердце неслось галопом, после провернутого дельца. А на развороте пятьсот девяносто седьмой страницы, прямо по центру, в месте где сшивались все листки, остался след от карандашного грифеля.