Кровавое наследие. // ранее: Лиса из Казани.

В гостиной было слишком тесно для такого количества мыслей.

Чай всё-таки разлили, но он быстро остыл — к кружкам почти не прикасались. Вова сидел в кресле, ногу положили на табурет, он бледный, злой и уставший. Турбо молча крутил в пальцах сигарету, так и не закуривая — плечо тянуло, но он даже не морщился. Зима сел на край дивана, локти на коленях, взгляд тяжёлый, сосредоточенный.

Эльвира и Регина на диване. Эля — собранная до ненормальности. Регина — напряжённая, но живая, постоянно ловящая взгляды парней.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Зима медленно выдохнул:

— Значит... до завтра у нас есть время.

— Не «у нас», — буркнул Турбо. — У них.

— Тем более, — Зима кивнул. — Значит, думаем, что делаем.

Вова хмыкнул.

— Первый вариант — свалить.

— Бессмысленно, — сразу сказала Эля. — Они найдут.

— Второй — собрать людей, — продолжил Зима. — Но... — он замолчал.

— Но против стволов это мясо, — закончил Турбо. — Наши пацаны не пойдут под пули.

— И правильно сделают, — Эля подала голос. — Хотя... оружие так то есть, но мы влезем в войну.

Регина резко повернулась к ней, но промолчала.

— Тогда пойдём не на замес, — сказал Вова, с усилием приподнимаясь. — А на разговор. Если начнётся мясо — мы проиграем. Это надо принять сразу.

— О каком оружие речь? — тихо сказала Регина, глядя на подругу.

— Отца, — сухо ответила девушка.

Слова повисли в воздухе.

— Не хочу даже спрашивать, кто твой отец, — Зима криво ухмыльнулся.

Регина кивнула, будто говоря «И правильно». Она усмехнулась, коротко и зло:
— Они любят делать вид, что разговаривают.

— Поэтому и возьмём стволы, — спокойно продолжил Вова. — Но не напоказ. Никто не дёргается первым.

Чай окончательно остыл. Никто к нему так и не притронулся.
Эля оглянула комнату. В глазах — не страх, а злость на саму себя.

— И всё таки, лучше я завтра сама с ними встречусь и всё решу.

Регина не выдержала, подпрыгивая рядом с ней.

— Рудницкая, ты не будешь одна в этом варится, блядь! Мы обе там были, если ты забыла.

— Я знаю, — Эля сорвалась на крик. — Но я не хочу их туда тащить, посмотри к чему всё привело, — она активно жестикулировала руками. — У одного пулевое, у второго ножевое!

Зима медленно кивнул:
— Заканчивай, героиня. Мы уже в этом.

Он посмотрел на Турбо, потом на Вову.

— Им попало не потому, что ты кому-то чё-то должна. А потому что мы рядом.

Вова устало усмехнулся.

— Да и похер, честно говоря, кто кому чё должен.

Он пошевелил раненой ногой, скривился, но продолжил:
— Я не собираюсь лежать и ждать, пока мне вторую ногу пробьют.

— И я, — тихо добавил Турбо.

— Если завтра замес, — сказал Зима, глядя на Элю. — ты будешь думать, как кого прикрыть. А мы будем думать, как тебя вытащить.

Вова коротко кивнул.

— И это херовый расклад.

Эля снова свалилась на диван. Руки дрожали — не от страха, от злости и усталости. Она долго молчала. Потом кивнула. Один раз. Едва заметно.

— Но если что-то пойдёт не так... — начала она.

— Мы будем вместе, — перебила Регина.

— Идём все и точка. Говорить буду я. Если получится тянуть время — тянем, — сказал Вова. — День, два. Сколько угодно.

— И не забудьте быть готовыми, что разговора может не быть, — с улыбкой добавил Турбо.

Все это приняли молча.

Наташа чуть поёрзав, решила, перебить тему:
— Вове лучше лечь.

— Сейчас, — ответил он и снова посмотрел на Элю. — Завтра без резких шагов. Договорились?

Она кивнула. Чётко. Без эмоций.

— Договорились.

В комнате повисло ощущение временного равновесия. Будто решение принято. Будто каждый знает своё место. Будто всё под контролем.

***

Ночь в квартире была странно живой.

Кто-то ворочался за стеной, где-то скрипнула половица, в коридоре тускло горел ночник. Эля сидела на кухне, обхватив пальцами сигарету, тлевшую. Она не курила — просто держала, будто ей нужно было за что-то держаться.

С коридора донёсся тихий скрип. Потом шаги.

— Ты тоже? — раздался голос Турбо.

Она повернула голову. Он стоял в проёме, в майке, босиком, с перевязанным плечом. Бледный, злой, настоящий.

— Тоже, — ответила она.

Он усмехнулся краем губ и прошёл внутрь, сел напротив. Между ними остался стол — узкий, но ощутимый барьер.

Несколько секунд они молчали.

— Ты сегодня была слишком спокойная, — сказал он наконец.

Эля пожала плечами:
— Кто-то же должен.

— Не ври, — он поднял взгляд. — Ты переживаешь больше всех. Просто не показываешь.

— Это мои дела, и мне не нравится когда в них лезут, — спокойно, ровно проговорила девушка.

Он откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу:
— Знаешь, что бесит больше всего?

Она промолчала.

— Что ты не можешь притушить свой героизм. Ты не мать Тереза, блядь.

В воздухе повисло напряжение, плотное, почти осязаемое.

— А меня знаешь, что бесит? — тихо спросила Эля. — Ты. Если бы не вся эта херня, ты бы вышел с моей квартиры ровно после того как переступил порог балкона. И вряд-ли бы когда-то сюда вернулся.

Он сжал челюсть:
— Я сказал то, что должен был сказать.

— Кому?

Он не ответил сразу.

— Себе, — наконец выдавил он.

Эля встала, обошла стол, остановилась рядом. Не слишком близко — ровно настолько, чтобы чувствовать его тепло.

— Тогда не говори мне, что я должна чувствовать, — сказала она сухо, твёрдо. — И не решай за меня, где мне быть.

Турбо поднялся тоже. Теперь они стояли почти вплотную.

— Я не хочу, чтобы завтра кто-то из нас не вернулся, — глухо сказал он. — Особенно ты.

На секунду Эля закрыла глаза. Потом снова посмотрела на него — спокойно, внимательно.

— Завтра мы просто поговорим, — сказала она. — Таков план. А теперь иди спать, или можешь ночевать на улице.

Она развернулась и ушла, хлопнув дверью. И плевать она хотела на остальных, спящих в этой квартире.

***

Утро наступило слишком рано.

Серый свет лениво просачивался сквозь шторы, делая квартиру чужой и неуютной. Никто не проснулся бодро — все будто вынырнули из тяжёлого, липкого сна, где опасность никуда не исчезла, а просто затаилась.

На кухне пахло блинами и крепким чаем.

Наташа стояла у плиты, с сосредоточенным, почти упрямым выражением лица. Она старалась — это было видно. Аккуратные стопки блинов, чашки, расставленные ровно, даже варенье вытащила. Как будто обычный завтрак мог вернуть их в нормальность.

Но нормальности не было.

Вова сидел за столом, нога вытянута, лицо серое. Он смотрел в одну точку, иногда сжимая челюсть. Турбо стоял у окна, курил, открыв форточку, и даже не обернулся, когда Зима и Регина вошли на кухню. Эля уже сидела за столом, с прямой спиной, будто ночь её вообще не коснулась.

— Ешьте, — негромко сказала Наташа. — Хоть что-нибудь.

Никто не двинулся.

Через минуту Вова нарушил тишину:
— Нам уже лучше.

Он сказал это так, будто отчитывался.

— Да, — хмыкнул Турбо, затушив сигарету. — На ногах стоим. Значит, пора к делу.

Зима посмотрел на Элю:
— Ты говорила, у тебя есть...

Она медленно подняла взгляд.
— Есть.

— Покажи, — добавил он.

На секунду Эля замерла. Потом кивнула — без слов, без споров — и встала.

— Идём.

Кабинет отца встретил неприязнью.

Дверь скрипнула, будто возмущённая вторжением. В комнате пахло деревом, бумагами и чем-то металлическим. Эля остановилась в центре комнаты, отодвинув ковёр, присела, раздвинула доски и открыла металлическую крышку.

Щелчок прозвучал слишком громко.

Она достала первый пистолет — аккуратно, привычно. Потом второй. Магазины. Ножи. Патроны.

Когда она выложила всё на пол, в комнате повисла тишина.

— Охренеть... — выдохнул Зима.

Вова смотрел не на оружие — на Элю.
— Ты... откуда это всё?

— Не знаю, — коротко ответила она.

— Давно? — спросил Турбо, будто чувствуя, что знала об этом она не всегда и информация даётся далеко не легко.

— Достаточно.

Никто больше не задавал вопросов.

Решение приняли быстро, почти без обсуждений — словно каждый понимал, что сейчас главное не геройствовать.

— Расходимся по домам, — сказал Вова. — Приводим себя в порядок.

— Через час в качалке, — добавил Валера. — Ещё раз всё проговорим.

— И идём, — подвёл итог Зима.

Эля молча кивнула.

Они собирались тихо. Быстро. Без комментариев, шуток.

Наташа обняла Вову осторожно, будто он был стеклянный. Зима задержался у двери, посмотрел на Регину тревожно, но ничего не сказал. Турбо бросил короткий взгляд и вышел, опустив голову.

Когда дверь за последним закрылась, квартира наконец выдохнула.

Остались только Эля и Регина. Несколько секунд они просто стояли посреди кухни, среди почти нетронутых блинов и остывшего чая.

Регина первой нарушила тишину:
— Ну... вот и всё.

Эля медленно опустилась на стул.
— Нет. Это начало.

Регина присела напротив, внимательно посмотрела на неё:
— Ты ведь уже всё решила, да?

Эля подняла глаза. Взгляд был спокойный. Слишком спокойный.

— Я думаю, — ответила она.

И именно это «думаю» заставило Регину насторожиться.

Тишина снова накрыла кухню. Тяжёлая. Предательская.

Квартира вдруг показалась слишком большой. И слишком грязной.

На столе в гостиной всё ещё стояли бутылки, пустые тарелки, перевёрнутые стаканы. Запах алкоголя смешивался с холодным утренним воздухом — резал нос, напоминал о ночи, которую хотелось стереть.

— Давай приберёмся, — сказала Эля тихо.

Регина молча кивнула.

Они двигались рядом, почти синхронно, но каждая — в своих мыслях. Регина собирала бутылки в пакеты, гремела стеклом чуть громче, чем нужно. Эля вытирала стол, сдвигала стулья, выкидывала салфетки, испачканные помадой и жиром. Вчерашний стол выглядел так, будто здесь прошла не вечеринка, а маленькая война.

Ни шуток. Ни разговоров.

Только короткие фразы:
— Пакет дай.
— Там ещё на полу.
— Осторожно, битое.

Когда гостиная наконец стала пустой и чужой, как после выселения, Эля собрала оставшийся мусор, поставила пакеты у двери.

— Я в душ, — бросила она и ушла в ванную, закрыв за собой дверь.

Там было тихо. Слишком тихо.

Она включила воду, но не сразу залезла. Просто стояла перед зеркалом, смотрела на своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, синяки, которые уже начинали желтеть.

Вода зашумела — и вместе с этим шумом в голове будто что-то щёлкнуло.

Картинки всплывали одна за другой: голос Креста в трубке, спокойный и наглый. Мать Марата, испуганная. Турбо — злой, раненый, но всё равно рвущийся вперёд. Вова с побелевшим лицом и стиснутыми зубами.

Если они пойдут все — кто-то точно не вернётся.

Она это знала. Она знала, что говорить с Вовой они не станут. Знала, что расценят толпу как угрозу.

Эля опустилась на край ванны, уставившись в кафель. Решение оформлялось не словами — ощущением. Тяжёлым, холодным, но ясным.

Она не имеет права тащить их за собой.

Под душем она простояла долго. Вода смывала запах дыма, алкоголя, крови. Но не тревогу.

Когда Эля вышла из ванной, волосы были влажные, лицо — спокойное, почти безэмоциональное.

Регина сидела в гостиной, завязывала пакет с мусором.

— Сходи вынеси мусор, — как бы между прочим сказала Эля, проходя мимо. — И... в магазин сходи, за фруктами.

Регина подняла голову:
— Зачем?

— Я к Диляре зайду, — пожала плечами Эля. — Проведать. Всё-таки... после ночи.

Регина прищурилась, внимательно посмотрела на неё.
— Фрукты именно сейчас?

— А когда? — спокойно ответила Эля. — Возьми яблоки, апельсины... что-нибудь ещё.

На секунду повисла пауза.

— Не верю я тебе, Эльвира. Но ладно, — сказала Регина, поднимаясь.

Она натянула куртку, подхватила пакеты.
— Не смей никуда уходить.

Эля кивнула:
— Конечно.

Дверь захлопнулась.

Квартира наконец осталась одна с Элей. И в этой тишине её решение больше не колебалось.

Она переоделась быстро, почти машинально. Чёрные джинсы, белая рубашка, тёмная куртка, массивные, но удобные сапоги. Волосы — в высокий, чуть небрежный хвост. Никакой косметики. Никаких лишних жестов. В зеркале мелькнуло лицо — спокойное, чужое. Таким оно становилось всегда, когда решение было принято окончательно.

Ствол лёг в пояс. Проверка — короткая, привычная. Патроны на месте. Раскладной нож — в карман куртки, ближе к руке.

Через минуту она уже выскочила из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.

Лестничная клетка встретила запахом пыли и старой краски. Эля спускалась осторожно, считая ступеньки, стараясь не шуметь. Сердце билось где-то в горле, но дыхание оставалось ровным.

Подъезд был тихий. Ни шагов, ни голосов. Эля спустилась на нужный этаж и замерла у двери квартиры Суворовых. Рука на секунду зависла в воздухе — не от страха, от какого-то странного уважения к границе, которую она сейчас собиралась переступить. В голове мелькнула мысль — неправильная, резкая, почти детская:

Прости меня.

Она даже не знала, кому именно это сказала — Диляре, Марату, всем сразу.

А потом она просто сделала это.

Дверь поддалась легко, ключи у неё были. Слишком легко. Внутри было темно и пусто. Эля прикрыла за собой, замерла, прислушалась. Тишина. Даже холодильник не гудел — будто квартира затаила дыхание.

Она двигалась по прихожей, как тень. Взгляд сразу упал на тумбочку.

Ключи.

Связка лежала там, где и должна была лежать. Машинный брелок блеснул тусклым металлом.

— Прости... — почти беззвучно повторила Эля, забирая их.

Вышла она так же тихо, как вошла. Уже внизу, на улице, холодный воздух ударил в лицо, будто пощёчина. Она вдохнула глубоко, резко — и пошла к машине.

Села за руль. Закрыла дверь. На секунду положила лоб на руль, закрыв глаза.

Ни мыслей. Ни сожалений.

Ключ повернулся. Двигатель завёлся. Эля вырулила со двора и поехала.

Туда, сама не зная куда. В самое пекло.

Эля ехала почти вслепую.

Не потому что не видела дорогу — потому что не знала, куда именно едет. Руки держали руль крепко, до белых костяшек, взгляд скользил по мокрому асфальту, по редким фонарям, по витринам. Город был непривычно тихим. Слишком.

Мотор урчал ровно, будто ничего не происходило. Будто это обычная поездка. Будто она не едет одна, с пистолетом под курткой и ножом в кармане, туда, где её, скорее всего, ждут не с чаем.

Она свернула не там — поняла это уже потом, но не развернулась. Пусть. Всё равно ехать было некуда.

Мысли путались. В голове всплывали кусками: Турбо, его взгляд ночью. Регина, уходящая с пакетом мусора и недоверчивым взглядом. Вова, бледный, с перебинтованной ногой. Лица Креста и Клыка, перед тем как они покинули квартиру.

Эля резко нажала на тормоз.

Перед ней выросла гостиница — старая, облезлая, с неоновой вывеской, половина букв в которой давно не горела. Она даже не помнила, как оказалась именно здесь. Просто город сам её привёл.

— Блядь... — выдохнула она и заглушила двигатель.

Вышла из машины. Воздух ударил в лицо — сырой, холодный. Где-то хлопнула дверь, проехала машина, силуэты людей мелькали, их голоса были слышны, но их было слишком мало. Слишком тихо и пусто для середины дня обычного четверга.

Она сделала несколько шагов ко входу и вдруг заметила это.

На бетонном полу, прямо у стены, лежал игрушечный пистолет. Яркий. Пластмассовый. Дешёвый. Абсолютно неуместный здесь.

Эля остановилась. Сердце неприятно ёкнуло.

— Серьёзно?.. — пробормотала она.

Она огляделась — никого подозрительного. Наклонилась, подняла игрушку. Лёгкая. Смешная. И в этом было что-то неправильное. Слишком нарочитое.

Она покрутила его в руках — и вдруг заметила: корпус был поцарапан, как будто его уже вскрывали. Или пытались.

Пальцы сработали автоматически. Щелчок. Ещё один. Пластик поддался. Внутри — свернутый в несколько раз листок.

Эля застыла.

Медленно развернула бумагу. Руки дрожали, но не от страха — от злости.

« Если ты читаешь это, ты ищешь нас, Лиса.
Склад у заброшенной школы, по дороге к вокзалу.
Время у тебя до полуночи.
После — искать будем уже мы. »

— Значит, вот как, — тихо сказала она в пустоту.

Эля смяла записку, сунула в карман и резко развернулась. Шаги стали быстрыми, почти бегом. Она села в машину, захлопнула дверь, завела двигатель.

Теперь она знала, куда ехать.

И впервые за всё утро ей стало по-настоящему страшно — не потому что там опасно, а потому что обратно дороги может не быть. И вряд-ли там её станут искать...

Машину Эля оставила за два квартала.

Не из осторожности — из инстинкта. Что‑то внутри сразу подсказало: подъезжать ближе — ошибка. Она заглушила двигатель, посидела пару секунд в тишине, потом проверила — ствол на месте, нож тоже. Куртку застегнула до горла.

Дальше — пешком.

Склад показался не сразу. Сначала были пустые дворы, бетонные заборы, разбитые фонари, мусор под ногами. Не далеко, та самая, заброшенная школа. Потом — силуэт. Большой, приземистый, с облезлой кирпичной стеной и ржавыми воротами, перекошенными, как гнилые зубы.

И машины. Много машин. Слишком много.

Эля остановилась, не доходя метров двадцать. Сердце ухнуло куда‑то вниз. Она быстро, почти машинально, пересчитала: одна, две, три... сбилась. Десять? Больше?

— Какие же суки... — тихо выдохнула она.

И в этот момент до неё дошло.

Они ждали не её.
Они ждали толпу.

Готовились к мясу, к перестрелке, к Универсаму, которые приедут всей шайкой. И вдруг — она одна.

Мысль ударила резко и неожиданно приятно: Как же хорошо, что я пришла без них. Они в безопасности.

Странно, но от этого стало легче дышать.

Она выпрямилась и пошла дальше.

Шаги гулко отдавались по бетону. У склада кипела жизнь: кто-то курил, кто-то сидел на деревянных ящиках, кто-то копался под капотом машины, кто-то просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел.

Все — пугающе серьезные. Некоторые чужие, некоторые до боли знакомые.
У большинства угадывались очертания стволов.

Когда её заметили, движение пошло волной.

Кто-то толкнул другого локтем. Кто-то усмехнулся. Кто-то выпрямился.

Толпа начала сужаться, из склада лениво выползали на улицу пацаны всех возрастов.

Не резко — медленно, лениво, как хищники, которые уже уверены, что добыча никуда не денется. Полукруг сомкнулся, отрезая пути отхода.

Эля остановилась.

— И это всё? — раздался голос из толпы.
Грубый, насмешливый. — Одна пришла?

Она медленно оглядела лица. Запоминала. Не искала — смотрела прямо.

— А вы кого ждали? — спокойно ответила она. — Парад?

В толпе хмыкнули. Кто-то рассмеялся.

Из глубины вышел мужчина. Не самый крупный, не самый шумный — но остальные инстинктивно расступились. Пальто, тёмное, дорогое. Взгляд цепкий, холодный.

Крест. Она поняла это сразу, даже если лицо ещё не видно.

— Смелая, — сказал он, останавливаясь напротив. — Или тупая.

— Два в одном, — ответила Эля. — Я пообещала. Я пришла.

Крест прищурился, медленно осмотрел её с ног до головы.

— А где твои пацаны?

— А тебе зачем?

— Для честности разговора.

Эля усмехнулась краешком губ.
— А я решила, что честность — это когда без понтов и численности.

На секунду повисла тишина.
Потом Крест рассмеялся. Коротко. Без веселья.

— Ну что ж, — сказал он, делая шаг ближе. — Тогда поговорим.

И в этот момент Эля окончательно поняла: говорить здесь будут недолго.

— Поговорим, — повторила его интонацию девушка.

Крест махнул рукой в толпу. Двое оттащили ящик, поставили его почти по центру двора. Крест сел, не спеша, широко расставив ноги, как будто это его территория и так было всегда. Остальные остались стоять — полукольцом. Эля осталась одна напротив.

Никто не предложил ей сесть. И она не просила.

— Значит, — начал Крест лениво, — Казань теперь такая? Девчонок присылает?

— Значит, Москва теперь такая, — отрезала Эля. — С игрушками в гостиницах и бумажками в пластмассе.

Улыбки вокруг стали кривыми. Кому-то явно не понравилось.

— Ты язык-то придержи, — бросил кто-то слева.

Эля даже не повернула голову.

— А то что? — спокойно спросила она, глядя прямо на Креста.

Он смотрел внимательно. Без злости. Как смотрят на вещь, которую пока не решили — оставить или сломать.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, — сказал он. — Ты и твоя подружка. Вас не отпускали.

— Мы никому ничего не должны, — ответила Эля. — Вы своё сами проебали. Хреново дела ведёте.

— Помалкивала бы ты лучше, — Крест тихо усмехнулся. — Уж больно грубая стала.

Он кивнул кому-то за спиной. Из толпы вышел парень, бросил на ящик папку. Бумаги рассыпались. Фотографии. Копии. Имена.

Эля узнала несколько. Сердце дёрнулось, но лицо осталось каменным.

— Вы работали.. очень даже хорошо, — продолжил Крест. — Потом решили, что можете уйти.
— Мы ушли, — сказала Эля.
— Не так это делается.

Он наклонился вперёд.

— Ты сейчас здесь, потому что я тебя уважаю. Можно сказать, как дочь мне... Была. Пока не сбежала, как крыса трусливая.

— А такая толпа и стволы на хрупкую девушку, это тоже уважение? Папуля, — она скорчила невинное личико, «дочь» и «уважение» явно насмешило её.

— Это страховка, милая.

Пауза.

— Чего ты хочешь? — спросила Эля наконец.

Вот теперь он улыбнулся по-настоящему.

— Чтобы вы вернулись. Вы много задолжали, отрабатывать как-то де надо.

— Нет.

— Тогда возврат долга в полном размере.

— Тоже нет.

Тишина стала густой. Кто-то щёлкнул зажигалкой. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— Смелая ты, — сказал Крест уже другим тоном. — Только не понимаю... ты правда думаешь, что выйдешь отсюда?

Эля чуть наклонила голову.

— А ты правда думаешь, что мне есть что терять?

Это была ошибка. Её — или его.

— Ладно, — Крест встал. — Тогда по-другому.

Он сделал знак. Кто-то подошёл ближе. Слишком близко.

— Последний вопрос, — сказал Крест. — Где вторая?

— Пошёл ты, — спокойно ответила Эля.

Рука сзади схватила её за локоть.

И всё лопнуло.

Эля вывернулась резко, коленом в живот — коротко, жёстко. Кто-то выругался. Она уже доставала ствол, когда услышала:

— Эй, эй! Тихо!

Но было поздно.

Первый выстрел ударил в бетон — рикошет, крик. Кто-то бросился на неё. Кто-то потянулся за оружием.

Двор взорвался.

Эля стреляла не подряд — выбирая. В ногу. В плечо. Один упал сразу. Второй закричал, зажимая бок. Кто-то врезал ей по голове — мир на секунду поплыл.

Она отступала, спиной к стене, дышала рвано. Нож уже был в руке — автоматически, как будто так было всегда.

— Сука! — орали где-то.
— Живой её!

Удар пришёл сбоку. Потом ещё один. Нож неглубоко полоснул бедро — кровь брызнула тёплая, липкая. Эля пошатнулась, но устояла.

И вдруг пуля обожгла — резко, горячо. Воздух вышибло из груди. Она сползла по стене, но ствол всё ещё был в руке. Сознание медленно покидало её.

— Вот и всё, — услышала она голос Креста, склонившегося над ней. — Зря ты одна пришла.

Она подняла взгляд. Усмехнулась сквозь кровь. Одной рукой зажимала рану на боку, второй сжала нож из последних сил.

— Я же говорила... — выдохнула. — Что заберу тебя с собой.

Нож в её руке глубоко вошёл в грудь старшего. Он покачнулся назад, жадно глотая воздух. Она чувствовала, как сознание начинает уходить, как будто весь мир тает. Но держалась, скрипя от боли. Смутно, она увидела приближающуюся тень и услышала низкий, уверенный голос, разрывающий тишину:

— Оружие на пол. Крест!

Фигура оказалась мужчиной лет сорока, крепким и уверенным, с лицом, которое мгновенно внушало страх даже тем, кто уже держал оружие. Все — от страха, уважения или непонимания — замерли. Никто не сделал ни шага, никто не дышал.

Крест заметил его. Лицо его вытянулось, зрачки дёрнулись — ровно на долю секунды, но этого хватило, чтобы остальные насторожились. Полукруг вокруг Эли дрогнул. Он успел, кое-как, что-то прошептать на ухо Клыку, после чего рухнул на землю, держась за рану вокруг ножа.

Мужчина остановился в нескольких шагах. Осмотрел склад, людей, машины, кровь на полу. Задержал взгляд на Эле — на том, как она лежала, не шевелясь, с растрёпанными волосами и сжатой рукой, будто даже в бессознании была готова драться.

— Кто старший? — спросил он спокойно.

Клык сглотнул.
— Я.

— Значит, с тобой и говорю.

Он подошёл ближе. Не спеша. Так, что Клык инстинктивно сделал шаг назад — и сам это понял, разозлился на себя, но поздно.

— Вы, — мужчина обвёл взглядом всех, — очень сильно ошиблись адресом.

Клык попытался держать лицо:
— Это наши дела. Она...

— Не перебивай.
Голос не повысился. От этого стало ещё хуже.

Мужчина наклонился к Эле, проверил пульс. Его челюсть на секунду напряглась — едва заметно.

— Эта девчонка, — он выпрямился и посмотрел прямо на Клыка, — её дела с вами закрыты навсегда.

— Ты кто такой вообще? — огрызнулся кто-то из толпы.

Ответа не последовало.
Мужчина просто повернул голову — и того словно прижали к стене взглядом. Он замолчал.

— Слушай внимательно, — снова к Клыку. — Вы сейчас садитесь в машины. Уезжаете. Забываете её имя, лицо, город, даже погоду сегодняшнюю.

Клык попытался сохранить остатки наглости:
— А если нет?

Мужчина усмехнулся. Холодно.

— Тогда завтра вы все умрёте. Не от пуль и ножей. От того, что всё, что вы строил годами, рассыплется за одну ночь.

Он сделал шаг ближе, почти вплотную.
— И это в лучшем случае.

Клык побледнел. Он понял. Это был не блеф. Не понты. Это говорил человек, который уже всё решил.

— Мы... уезжаем, — выдавил он.

— Молодец.

Мужчина отступил, будто разговор был окончен.
— И запомни: если хоть один из вас снова сунется к ней — я даже разговаривать не буду.

Клык махнул рукой.
— По машинам.

Склад начал пустеть. Быстро. Слишком быстро для людей, которые ещё недавно чувствовали себя хозяевами. Машины заводились одна за другой, фары резали, голоса стихали.

Через несколько минут никого не осталось.

Мужчина снова подошёл к Эле. Осмотрел раны внимательнее, задержался взглядом на её лице, словно что-то для себя отмечая — характер, решимость, безрассудство.

— Глупая... — тихо, без злости. — Но живая.

Он поднялся, развернулся и ушёл. Без пафоса. Без оглядки. Как будто его здесь никогда не было.

А Эля осталась лежать на холодном полу склада, между кровью и пустотой, ещё не зная, что её уже ищут.

—————————————————————
за подписку на тгк буду очень благодарна!! там со временем начнёт появляться много информации, опросы, обсуждения сюжета, может быть даже ваше влияние на сюжет🤎