♥︎медичка♥︎ | Вова Адидас

Утро началось с серого казанского неба, низкого и тяжелого, будто его специально прижали к городу. Тучи цеплялись за крыши хрущевок, за антенны, за обшарпанные балконы, и казалось — если протянуть руку, можно зачерпнуть их пальцами. Свет в палате был таким же — мутным, больничным, без времени суток.

Больница жила своей равнодушной жизнью. В коридоре хлопали двери, звенели алюминиевые ведра, кто-то кашлял так, будто пытался вывернуть себя наизнанку. Где-то далеко кричали — коротко, зло, потом стихали. Все это должно было быть фоном, привычным шумом, но для меня мир сузился до размеров этой палаты: кровать, тумбочка, окно и дверь, за которой могла появиться она.

Я чувствовал себя по-настоящему слабым. Не телом — тело, как ни странно, держалось. Нога ныла тупо и терпимо, как старая обида, спасибо хирургам… и Ане.
Я был болен ожиданием.

Ожидание съедало хуже любой боли. Каждая минута без неё превращалась в медленную пытку. Я прислушивался к каждому шагу в коридоре, к каждому скрипу подошв, к шелесту ткани. Мне казалось, я уже выучил на слух всех — тяжелую походку санитарки, уверенные шаги врача, торопливый бег медсестры. Но её шагов не было.

Мимо проходили другие. Чужие. И с каждым разом внутри что-то обрывалось, словно кто-то аккуратно, но настойчиво перерезал нитку.

«Я невыносимо скучаю…»

Мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка, царапая одно и то же место.

К двум часам дня я уже был выжат. И именно тогда дверь распахнулась — резко, без стука, — и в палату ввалились не Марат и не врач.

Турбо и Зима.

Они принесли с собой улицу. Запах мороза, дешевого табака, сырой шерсти, той самой жизни, от которой мне сейчас хотелось забаррикадироваться всеми больничными койками мира.

— Здорово, Адидас! — Турбо по-хозяйски уселся на край моей кровати, не думая ни о простынях, ни о стерильности. — Ну ты и дал маху, конечно. Весь район на ушах. Разъездные зубы точат, думают, ты теперь не боец.

Я смотрел на него и чувствовал странное, почти физическое отчуждение. Как будто между нами выросло стекло. Турбо говорил — громко, уверенно, привычно. Про сборы. Про вчерашних залетных, которых они «накрыли». Про Кащея, который опять мутит воду, и про новую арматуру, «нормальную, увесистую».

А я видел только его грязные ботинки. Они стояли рядом с тем местом, где ещё недавно сидела Аня. Где она наклонялась ко мне, поправляла подушку, говорила тихо, как будто боялась спугнуть меня.

И мне хотелось просто выставить их всех за дверь.

— Слушаю я тебя, Турбо, и думаю, — глухо сказал я, перебивая его на полуслове, — какой же это всё бред.

Пацаны замолчали. В палате вдруг стало слишком тихо, даже больничные звуки будто отступили.

Зима, который обычно держался в тени, прищурился: — Ты чего, Вов? Контузило? Или наркоз так подействовал?

— Подействовал, — огрызнулся я. — Голова прояснилась.

Я сам удивился этим словам. Они вырвались легко, будто давно ждали момента.

Они посидели ещё минут двадцать. Говорили меньше, смотрели чаще. Этот разговор вымотал меня сильнее ночного бреда и боли. Когда дверь за ними закрылась, я вдруг понял, как мне тяжело дышать.

Я почти умирал от этой двойственности.

С одной стороны — они. Мои пацаны. Мой «асфальт», мой район, ответственность, вбитая в кости.
С другой — она.

Я закрыл глаза и представил её лицо. Четко, до мелочей. Интересно, что она сейчас делает? Сидит на лекциях? Пишет что-то в тетрадке, чуть наклонив голову? Поправляет выбившийся локон, не задумываясь?

Знает ли она, что здесь, в четвертой палате, взрослый мужик, прошедший через такое, что ей и в страшных снах не снилось, считает секунды до её прихода?

«А где-то ты и ничего не узнаешь…»

Я боялся. По-настоящему.

Боялся, что когда она придёт сегодня — не в халате, а в своём обычном платье — она увидит не того, кем я хочу быть для неё. А вот этого Адидаса, к которому приходят такие, как Турбо. Боялся, что она почувствует этот запах улицы, который не вытравить никаким больничным спиртом.

Я боялся, что потерял тебя, ещё даже не обретя по-настоящему.

Стрелка часов на стене издевательски медленно ползла к отметке «четыре». Я поймал своё отражение в мутном стекле окна. Осунувшийся, небритый, с лихорадочным блеском в глазах.

Разве такую жизнь она заслуживает?
Ту, где за каждым углом — арматура или нож.
Ту, где в гости приходят Турбо и Зима.

— Приди, — прошептал я в пустоту, сжимая простыню до боли в пальцах. — Просто приди. Пожалуйста.

Мне нужно было убедиться, что она настоящая. Что тот свет, который я увидел в ней, не был галлюцинацией от потери крови. Потому что если она не придёт — я точно знал: этот холодный больничный мрак поглотит меня окончательно.