Глава 10. Я боюсь, что потерял тебя
Когда дверь за Аней закрылась, тишина палаты обрушилась на меня, как бетонная плита. В больнице тишина никогда не бывает спокойной — она липкая, тяжелая, пропитанная запахом лекарств и чьим-то приглушенным стоном за стеной.
Я откинулся на подушки и уставился в потолок, где в свете уличного фонаря плясали тени от оконной рамы. В голове набатом стучали слова песни, которую я когда-то слышал: «Я невыносимо скучаю...»
Странно. Я прошел Афган, я терял пацанов под обстрелами, я привык к боли. Но сейчас, в этой стерильной коробке, мне казалось, что я действительно очень болен. И дело было не в пробитом бедре. Болело где-то глубже, под ребрами, там, где я давно выжрал в себе всё живое, чтобы не сойти с ума от воспоминаний.
Я посмотрел на свою руку. Ту самую, которую она держала. Кожа еще помнила холод её пальцев и ту невероятную чистоту, которая от неё исходила.
— Дурак ты, Вовка, — прохрипел я в пустоту. — Куда ты лезешь?
Я закрыл глаза, и перед ними снова возник тот вечер в ДК. Она стояла там, такая чужая всему этому «асфальту», этим озлобленным пацанам и дешевой музыке. Она была как первый снег на грязной казанской улице. И я, как последний эгоист, потянулся к этой чистоте своими грязными руками.
«Я почти умираю...» — мелькнуло в мыслях. И это не было преувеличением. Без неё я снова становился просто «Адидасом», функцией, старшим, который должен решать, кого «отшивать», а кому «давать ответку». С ней я на несколько часов стал просто Володей. Тем парнем, у которого может быть будущее, не связанное с кровью и арматурой.
Где-то там, за окном, жил мой район. Ждали пацаны, ждал Маратка, ждал Кащей со своими интригами. А где-то в другом конце города сейчас шла домой Аня. Наверняка куталась в пальто, прятала нос в шарф и думала о своих конспектах.
Страх, настоящий, ледяной страх, который я не чувствовал даже в засадах под Кандагаром, сжал сердце. А я боюсь, что потерял тебя.
Боюсь, что завтра она проснется, посмотрит на этот мир при свете дня и поймет, что я — это и есть та самая угроза. Что я — часть той силы, которая калечит и убивает. Что за мной тянется шлейф из выбитых зубов и сломанных судеб. Что она — врач, чье призвание спасать, а я — тот, кто заставляет её работать сверхурочно в операционной.
Она обещала прийти. Сказала: «после занятий». Но до завтрашнего вечера — вечность. Каждая минута без её голоса казалась мне часом на допросе.
«А где-то ты, и ничего не узнаешь...» — я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.
Она и не должна знать. Не должна видеть тот ад, который я ношу в себе. Но как мне удержать её, не запачкав? Как сделать так, чтобы она не ушла, когда увидит «Адидаса» во всей его красе, а не раненого солдата в больничной койке?
Я невыносимо скучал по ней уже сейчас, хотя не прошло и десяти минут. И эта болезнь была похуже любой гангрены. Она пробиралась в самую душу, заставляя меня — впервые в жизни — молиться какому-то забытому Богу, чтобы завтра в одиннадцать утра в дверях четвертой палаты снова показался её белый халат. И чтобы она не узнала, как сильно я боюсь, что этот сон вот-вот закончится.
Как тебе первая глава от лица Вовы? Мы использовали образы из песни: ощущение болезни, страх потери и тоску в одиночестве.