Глава 13. Слишком больно дышать
Больничные двери захлопнулись за моей спиной с тяжелым металлическим лязгом. Этот звук отозвался в голове эхом — так закрывается крышка люка в БТР или, что вернее, дверь в прошлое, которое я хотел забыть. Меня выписали под расписку. Игорь Викторович долго ворчал, хмурился, глядя на мои швы, но в итоге сдался под напором моего отца.
На улице стоял колючий февральский мороз. Ветер наотмашь бил по лицу острым снегом. Я стоял на крыльце, до боли сжимая рукоятку костыля. Возле входа уже тарахтел серый «Москвич» отца.
— Ну что, Владимир, поехали? — отец вышел из машины, поправляя меховую шапку. В его взгляде не было сочувствия, только глухое раздражение и усталость. — Мать дома ждет. Марат уже там, крутится, всё уши прожужжал про твоё «триумфальное» возвращение.
Я молча кивнул и начал медленно спускаться по ступенькам. Каждый шаг отдавался вспышкой боли в бедре, но я терпел. Марат стоял рядом с машиной, переминался с ноги на ногу. Ему всего шестнадцать, в глазах — азарт и восхищение «старшим братом», а я смотрел на него и видел будущего смертника.
Я оглянулся на окна второго этажа. Там, за заиндевелым стеклом хирургического отделения, осталась Аня.
Мы попрощались в коридоре за десять минут до выхода. Она стояла в своем белом халате, такая официальная и строгая, но её пальцы, когда она подавала мне выписку, заметно дрожали.
— Вова, — тихо сказала она тогда, когда никто не слышал. — Пообещай мне. Никаких драк. Хотя бы неделю. Твоя нога не выдержит даже легкого удара.
— Обещаю, — ответил я, хотя оба мы знали, чего стоит это слово в нашем городе.
Я сел на заднее сиденье машины. Отец молча крутил руль, Марат на переднем сиденье что-то увлеченно рассказывал о том, что «пацаны с Универсама» готовят сборы в качалке в честь моего возвращения. А я не слышал его.
Я скучал по Ане уже сейчас. В больнице мы были в коконе, защищенные стерильностью и тишиной. А здесь, за окном «Москвича», проплывала реальная Казань восемьдесят девятого. Серые пятиэтажки, грязный снег и кучки подростков в мохеровых шарфах, делящих асфальт.
Я понимал, что эта девушка — самое чистое, что было в моей жизни. И я понимал, что я «очень болен» ею. Но этот мир, в который я возвращался, не терпел чистоты. Он выжигал её.
Вечер дома прошел как в тумане. Мать суетилась с тарелками, отец курил на кухне, а я сидел в своей комнате, глядя на телефон. Мне хотелось позвонить ей, услышать её голос, но я просто сжимал трубку и не решался набрать номер.
Я боялся, что потерял её в тот момент, когда переступил порог больницы. Там я был пациентом, героем-десантником. Здесь я снова становился Адидасом. Старшим. Человеком, у которого на руках кровь, а за спиной — армия пацанов, готовых убивать и умирать.
Я смотрел на свою руку, всё еще помнящую тепло её ладони.
— Я невыносимо скучаю, — прошептал я в темноту комнаты.
Мне было физически больно дышать этим воздухом, в котором не было запаха её духов. Я понимал: завтра мне придется выйти к пацанам, снова надеть маску лидера. Но внутри я уже знал — я никогда не буду прежним. И этот страх за неё, за нашу невозможную близость, стал моей главной раной, которую не зашьет ни один хирург.