Глава 5. Эхо другой войны
Ночная больница всегда казалась мне отдельным государством со своими суровыми, порой безжалостными законами. Днем здесь царила суета, лязг каталок и строгий голос заведующего, но после полуночи мир сжимался до размеров одного коридора, освещенного тусклыми, мигающими лампами. Запах хлорки становился острее, а тишина — тяжелее, словно она была наэлектризована болью десятков людей, запертых в этих стенах.
Я сидела на посту, пытаясь сосредоточиться на конспекте по топографической анатомии. Слова «фасции» и «апоневроз» расплывались перед глазами. Мысли постоянно возвращались в палату №4, где лежал Суворов. Я уже дважды заходила к нему: проверяла капельницу и следила, не сбилось ли дыхание. Он спал глубоко, неестественно неподвижно — так спят только люди под тяжелой седацией после долгой и изнурительной борьбы.
Около двух часов ночи, когда веки стали свинцовыми, из четвертой палаты донесся странный звук. Это не был стон — скорее глухой, утробный рык, от которого у меня по спине пробежал холод. Я мгновенно вскочила, бросив ручку, и почти бегом бросилась к нему.
В палате было темно, лишь лунный свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, разрезал пространство. Вова метался по кровати так сильно, что железная сетка жалобно скрипела под его весом.
— Уходи... Слева! Слева бери, Серёга! — его голос был хриплым, сорванным, полным такого ледяного ужаса, что у меня перехватило дыхание. — Там камни... Засада, черт бы вас всех побрал! Машину жгите, уходим в зелёнку!
Я подлетела к кровати, включая маленький ночник над изголовье. Свет выхватил его лицо, и я едва не отшатнулась. Где был тот уверенный в себе, наглый лидер группировки, который еще вчера подшучивал надо мной? Сейчас предо мной лежал человек, охваченный агонией прошлого. Его лицо было бледным, как гипс, по вискам градом катился пот, а губы были искусаны в кровь.
— Суворов! Владимир Кириллович, тише! — я попыталась положить руку ему на плечо, но он среагировал молниеносно.
Даже в состоянии бреда его тело сработало на рефлексах, вбитых годами войны. Он внезапно перехватил мое запястье. Хватка была такой силы, что я едва не вскрикнула — его пальцы казались стальными тисками, готовыми раздробить кость. Он рванулся вверх, пытаясь сесть, совершенно забыв о том, что его правая нога прооперирована.
— Вертушки не будет! Слышишь? — он смотрел прямо на меня, но я видела, что он меня не узнает. В его расширенных зрачках отражалось что-то страшное: выжженные горы, пыль и свист пуль. — Уходи, Кайрат, я прикрою! Выноси раненых, я сказала! Живо!
— Владимир, посмотрите на меня! — я навалилась на него всем весом, пытаясь прижать его плечи обратно к матрасу. — Вы в больнице! В Казани! Нет никакой засады!
Я чувствовала, как под моими ладонями перекатываются его напряженные, как сталь, мышцы. Он был как натянутая струна. От его резких движений на белоснежной повязке на бедре стало стремительно расплываться ярко-алое пятно. Швы были под угрозой.
— Пусти... — прохрипел он, пытаясь вырвать руку. — Там наши остались... Анька, пусти, я должен...
Когда он произнес мое имя в этом безумном бреду, я на секунду замерла. Сердце болезненно сжалось. Я поняла, что силой его не удержать — он привык бороться с силой. Нужно было что-то другое. Что-то, чего нет на войне.
Я перестала давить на его плечи. Вместо этого я медленно, как можно бережнее, накрыла его лицо своей ладонью. Мои пальцы коснулись его горячего лба, я стала нежно поглаживать его виски.
— Тсс... Тихо. Я здесь. Я рядом, — мой голос дрожал, но я старалась сделать его как можно мягче. — Слышишь меня? Это Аня. Никто больше не стреляет. Всё закончилось. Снег идет, Володя... На улице просто мирный, белый снег.
Моя рука была прохладной и пахла антисептиком — чистым запахом его нынешней реальности. Вова вдруг замер. Его тяжелое дыхание начало выравниваться. Его взгляд, метавшийся до этого по стенам, начал медленно фокусироваться на моем лице.
— Аня?.. — этот вопрос прозвучал так тихо и беззащитно, что мне захотелось закрыть его от всего мира.
— Да, это я. Вы в палате. Операция прошла успешно, — я не убирала руку с его щеки, чувствуя жесткую щетину. — Больше не надо никого спасать. Теперь спасают вас.
Вова еще несколько секунд смотрел на меня, словно проверяя — не галлюцинация ли я. Затем его пальцы на моем запястье медленно расслабились, и он бессильно откинулся на подушки. Весь его боевой запал испарился.
— Черт... — он закрыл глаза. — Думал, опять там. Панджшер... жара. И гвоздь в ноге... я думал, это осколок. Подумал — всё, приехали.
— Это просто последствия наркоза, — мягко сказала я, поправляя ему сбившееся одеяло. — Вам нужно спать, Владимир Кириллович.
Вова слабо улыбнулся и чуть сжал мою ладонь.
— Слушай... давай без этого. Без «Кирилловича». Просто Вова. Ладно?
Я замялась на секунду, глядя в его измученные глаза, но потом согласно кивнула:
— Ладно. Спи, Вова. Тебе силы нужны. Если ты снова начнешь прыгать, мне придется тебя зафиксировать.
Он приоткрыл один глаз, и в нем на мгновение промелькнула та самая искра азарта, которую я видела на дискотеке, но теперь она была какой-то... теплой.
— Не надо фиксировать... Я смирный. И вообще... от тебя теперь даже убегать не хочется.
Он не отпустил мою руку. Его ладонь просто лежала поверх моего запястья. Я видела, что он искренне рад тому, что я не ушла. Что я всё еще здесь, в этой тесной, пропахшей лекарствами палате.
— Почему ты улыбаешься? — тихо спросила я, заметив тень улыбки на его губах.
— Просто хорошо, что ты тут, — пробормотал он уже совсем сонно. — Посиди еще немного... Пожалуйста.
— Посижу. Спи.
Я осталась сидеть в темноте, слушая его мерное дыхание. В эту ночь между нами больше не было баррикад из моих принципов и его уличных понятий. Была только тихая палата, свет ночника и мы двое. Я не заметила, как сама задремала, привалившись плечом к спинке кровати. То, что произошло в эти часы, навсегда осталось нашей маленькой тайной, спрятанной от чужих глаз и зимнего ветра за окном.