Глава 7. Вкус тишины
На часах было ровно одиннадцать. По коридору разносился характерный грохот металлических тележек — развозили завтрак. Я зашла на кухню отделения, критически осмотрела баки и наполнила глубокую тарелку овсянкой. Никакого сахара, никакой соли, только немного сливочного масла, которое едва начало таять на серой поверхности каши. К этому я добавила тонкий ломтик нежирного сыра и стакан чая, больше похожего на слабо заваренную подкрашенную воду.
Когда я вошла в палату, Вова уже сидел, опершись на локти, и с надеждой посматривал на дверь. Но стоило ему увидеть мой поднос, как выражение его лица сменилось с предвкушающего на глубоко разочарованное.
— А вот и твой рацион, Вова, — я максимально бодро поставила поднос на прикроватную тумбочку. — Всё по диете номер один. Клетчатка, минимум раздражителей для сосудов.
Вова заглянул в тарелку и скорчил такую мину, будто я принесла ему порцию дорожной пыли, размоченной в дождевой луне.
— Ань, ты серьезно? — он поднял на меня взгляд, в котором читалось искреннее, почти детское страдание. — Я — взрослый мужик, десантник. Я после Афгана мечтал, что буду есть нормальное мясо, домашнее, сочное... А ты мне предлагаешь этот клейстер? Там у Маратки в пакете пирожки были, я по запаху чуял — с мясом, жареные.
— Маратка принес тебе прямой билет к отеку тканей и риску тромбообразования, — отрезала я, присаживаясь на край его кровати. Я взяла ложку и демонстративно перемешала кашу. — После наркоза и такой травмы твоя кровь не должна быть густой. Считай, что это не еда, а часть лечения. Витамины С и Р в твоем организме сейчас важнее, чем говяжий жир. Так что ешь, пока не остыло.
Он нехотя взял ложку, подозрительно понюхал овсянку, но всё же отправил первую порцию в рот.
— Пресно, — резюмировал он, морщась, но продолжал жевать. — Ты всегда такая правильная? Даже когда никто не видит? Даже когда старших врачей рядом нет?
— В медицине нельзя быть «неправильной» наполовину, — я внимательно наблюдала за его лицом, отмечая, что бледность понемногу сменяется здоровым цветом. — Ошибка или халатность врача стоят слишком дорого. Ты же сам знаешь, что такое дисциплина.
Вова замолчал на несколько минут. Он ел медленно, глядя куда-то в пространство перед собой. Когда тарелка опустела наполовину, он вдруг отложил ложку и посмотрел на меня совсем другим взглядом — глубоким, серьезным, без тени привычного гонора «Адидаса».
— Спасибо, Ань.
— За кашу? — я попыталась перевести всё в шутку, хотя сердце кольнуло от его тона.
— За ночь, — тихо ответил он. — Я ведь помню... не всё, отрывочно, но помню. Как ты меня за руку держала. Как голос твой слышал, когда накрывало. Там, на войне, у нас был санинструктор, Колька... Он так же с пацанами сидел в палатках медицинских. Только у него глаза были как у старика, выгоревшие. А у тебя... у тебя они живые. И добрые, хоть ты и строишь из себя завуча перед Мараткой.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это был первый раз, когда он заговорил о войне так прямо, без бравады.
— Тебе нужно оставить это там, Вова. Афганистан закончился, — я невольно коснулась края его одеяла.
— Закончился-то закончилcя, — он горько хмыкнул, откинувшись на подушки и глядя в потолок. — Только он из головы не выходит. Сюда приехал — а тут своя война. Группировки, дележка асфальта, «авторитеты»... Иногда кажется, что я просто сменил одну передовую на другую. Только здесь враги — такие же пацаны, как Марат.
— Так зачем ты в этом участвуешь? — я подалась вперед, невольно понизив голос. — Ты же умный человек, ты жизнь видел, смерть видел. Зачем тебе этот «асфальт»? Зачем эти драки с гвоздями?
Вова внимательно посмотрел на свои руки, на костяшки пальцев, а потом снова на меня.
— Потому что здесь я знаю, кто я. Адидас. Старший. За мной пацаны, они мне верят. Если я уйду, их просто сожрут другие группы, более жестокие. А под моим началом они хоть какую-то дисциплину знают, понятия человеческие. Ты думаешь, я от хорошей жизни в ДК к тебе подошел? — он на мгновение замялся, подбирая слова. — Просто... когда я тебя тогда увидел, мне впервые за долгое время захотелось тишины. Настоящей. Такой, как у тебя в глазах. Чистоты какой-то, что ли.
Я молчала. Все мои заготовленные лекции о вреде курения и нарушении общественного порядка вдруг показались мелкими и неуместными.
— Тебе всё равно придется выбирать, Вова, — наконец сказала я, забирая пустую тарелку. — Или ты строишь жизнь, или ты остаешься на этом асфальте навсегда. Игорь Викторович оставил тебя под мою ответственность еще на два дня. Постарайся за это время хотя бы здесь не воевать.
— Постараюсь, — пообещал он и, перехватив мою руку, которой я забирала поднос, осторожно коснулся губами моих пальцев. — Если ты будешь меня так лечить, я, может, и в мирную жизнь поверю.
Я быстро отстранилась, чувствуя, как лицо пылает.
— В два часа обед. Будет суп-пюре. И не вздумай курить в форточку, Суворов, я учую запах за версту!
Выйдя из палаты, я прислонилась к холодной стене коридора и прикрыла глаза. Сердце колотилось в горле. Я была его врачом, его «куратором», но с каждой минутой я понимала: спасти его ногу было легко. Спасти его душу — вот задача, к которой меня не готовили в институте.