это стратегия, Блек

После возвращения отца, Анита чувствовала себя так, будто весь мир перевернулся с ног на голову. Регулус поселился где-то в Хогсмиде под защитой Ордена, они виделись почти каждый день, разговаривали, плакали, смеялись, пытались наверстать упущенные годы.

Это было прекрасно. И это выматывало.

Оливер всё понимал. Он терпеливо ждал, пока она осмыслит новую реальность, пока привыкнет к тому, что у неё теперь есть отец, пока перестанет вздрагивать по ночам от кошмаров, в которых он снова исчезает.

Но сегодня она сама пришла к нему.

Ночью, когда все спали, она постучалась в его комнату — ту самую, капитанскую, с видом на поле для квиддича. Оливер открыл почти сразу, будто ждал.

— Анита? Что случилось?

Она вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Смотрела на него долго, изучающе, будто видела впервые.

— Я устала, — тихо сказала она. — От всего устала.

— От чего?

— От волнения. От страха. От того, что каждую минуту жду, что кто-то из нас не доживёт до утра, хотя волондеморт еще не так близко — Она сглотнула. — От того, что мы всё время рядом, но я всё равно чувствую, что могу тебя потерять.

Он подошёл ближе. Осторожно, как к дикой кошке.

— Я здесь, — тихо сказал он. — Я никуда не денусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она шагнула к нему, сокращая расстояние между ними до миллиметра.

— Тогда докажи.

Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах разгорался тот самый огонь, который она видела только перед самыми важными матчами. Только сейчас это был не азарт чемпиона. Это было что-то другое. Глубже. Сильнее.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

Вместо ответа она поцеловала его сама.

Это не было похоже на их обычные поцелуи — быстрые, нежные, украдкой. Это было жадное, голодное, отчаянное «не отпускай меня никогда».

Он подхватил её на руки — так же легко, как когда-то нёс на тренировку, только сейчас всё было иначе. Сейчас она обвивала его шею руками, вжималась в него всем телом, целовала его лицо, шею, губы, не в силах остановиться.

— Оливер, — шептала она между поцелуями. — мой...

— Я здесь, — отвечал он, опуская её на кровать. — Я всегда здесь.

Дальше слова кончились.

Были только руки, скользящие по разгорячённой коже. Только губы, находящие самые чувствительные места. Только стоны и дыхание, сбивающееся, горячее, обжигающее.

Она стягивала с него футболку, он путался в пугавицах ее пижамы. Они смеялись, когда у него не получалось, и снова целовались, потому что не могли остановиться.

— Я люблю тебя, — выдохнул он, глядя ей в глаза.

— Я знаю, — ответила она, проводя пальцами по его щеке. — Я тоже люблю тебя. Так сильно, что это больно.

— Больше не будет больно. Я обещаю.

— Врёшь.

— Немного.

Она улыбнулась  и притянула его к себе.

— Тогда сделай так, чтобы я забыла обо всём. Хотя бы на одну ночь.

Он поцеловал её в лоб, в кончик носа, в губы.

— Как прикажете, капитан.

Ночь укрыла их темнотой, и в этой темноте не было места холоду, страху, смерти. Были только они вдвоём, сплетённые в одно целое, и тепло, и шёпот, и обещания, которые они шептали друг другу в перерывах между поцелуями.

А под утро, когда первые лучи солнца заглянули в комнату, Анита лежала на его груди, слушая, как бьётся его сердце, и думала: «Ради этого стоило пережить всё. Ради этого — да».

— Ты не спишь? — тихо спросил он, гладя её по рыжим волосам.

— Не хочу спать. Хочу запомнить этот момент навсегда.

— Зачем запоминать? У нас вся жизнь впереди.

Она подняла голову и посмотрела на него. На его глупую счастливую улыбку. На его глаза, в которых отражалось всё небо.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю. — Он поцеловал её в макушку. — Мы переживём это всё. Поженимся. Заведём кучу детей. Будешь учить их зельям, а я — квиддичу. Они будут ненавидеть нас за это.

— А если не захотят учиться?

— Значит, будем мучить внуков. У нас впереди вечность, Блек. Так что привыкай.

Она фыркнула и ткнулась носом ему в шею.

— Ты идиот.

— Твой идиот.

— Навсегда?

— Навсегда.

За окном вставало солнце, где-то в замке просыпались ученики, где-то в Хогсмиде ждал отец, а где-то далеко собирал силы Тёмный Лорд.

Но здесь, в этой маленькой комнате, было только их счастье. Хрупкое, украденное у тьмы, но такое настоящее.

И они держались за него, как за единственное, что имело значение