Моя Луна:: «Под светом Луны»

«…Наступила весна. Самое прекрасное время года озарило Землю своей красотой — неброской, но такой глубокой, что захватывало дух. Свежая зелёная травка благодарно согрела её, по ней побежали лучезарные ручейки, звеня, словно тысячи маленьких колокольчиков. Цветы раскрасили Землю в нежнейшие оттенки: от молочно-белого до густо-сиреневого, а птицы своими песнями подарили ей то, чего она ждала всю долгую зиму — надежду.

Ту самую надежду, в которой Земля так нуждалась после суровых ветров, глыб снега и колючего холода. После зимы, забравшей почти все силы. И теперь, с каждым днём оттаивая, она наконец обрела покой и умиротворение — тихое, глубокое, заслуженное. «Воистину, за тягостью — облегчение; воистину, за тягостью — облегчение» (94 сура «Аль-Инширах», аяты 5–6).

У людей происходит то же самое, ведь они сотворены из этой самой Земли — такой же ранимой, живой и умеющей ждать. В жизни каждого есть трудности и преграды, но за ними всегда следует облегчение. Всегда — пусть не сразу, пусть после долгой зимы — наступает весна.

И вот, спустя долгие годы испытаний, пройдя через свою суровую зиму, я тоже обрела покой, счастье и любовь. Обрела свою весну — тихую, но уверенную, как первые подснежники...»

— Я дописала последние строки своей долгожданной книги, — выдохнула я и вздохнула с облегчением, откинувшись на спинку стула. Я писала её много месяцев, ночей напролёт. И наконец —она закончена.

В этот раз я не стала перечитывать в сотый раз. Просто отредактировала последнюю главу, распечатала финальную страницу, бережно, словно драгоценность, вложила в книгу. И в тот же миг поняла: готово. Моя книга была полностью написана. Я с гордостью посмотрела на неё и медленно провела руками по шершавой обложке, чувствуя под подушечками пальцев каждую неровность, каждую букву.

Отложив книгу на стол — туда, где на неё падал мягкий утренний свет, — я обернулась. Моя маленькая, но уютная комната была озарена лучами солнца, которые упрямо пытались проскользнуть сквозь шторы. Как неудивительно, сейчас тоже была весна.

Я встала из-за стола, разминая затёкшие плечи, и подошла к окну. Резким, почти нетерпеливым движением распахнув шторы, я зажмурилась от света, хлынувшего в комнату. Он озарил каждый уголок тёплым сиянием — и пылинки, кружащиеся в воздухе, и забытую на подоконнике кружку, и мои руки. Каждый луч старался охватить как можно больше пространства, будто хотел обнять меня за то, что я наконец закончила.

А когда я открыла глаза, передо мной предстал расцветающий Париж. Цветущие деревья склонялись над мостовыми, словно стесняясь собственной красоты. Молодая травка пробивалась между камней. Подснежники — хрупкие, почти прозрачные — тянулись к солнцу. Ручейки весело сбегали по желобкам. Птицы, вернувшиеся из тёплых краёв, пробовали голоса, перекликаясь где-то в вышине. Всё было прекрасно. Совершенно.

Я распахнула окно нараспашку, впуская в комнату свежий, чуть влажный воздух, и глубоко вдохнула аромат весны — пахло молодой листвой, влажной землёй и чем-то сладким, неуловимым, словно сама жизнь улыбнулась мне. Счастливая, глядя на эту красоту, я прикрыла глаза и прошептала про себя то, что рвалось из самого сердца: «Альхамдулиллах».

Я была благодарна за всё, что чувствовала сейчас: за это солнечное утро, за только что дописанную книгу, за тепло в груди. И особенно радовалась тому, что сегодня, в отличие от многих других дней, не поленилась и вовремя прочла утреннюю молитву, а уже после — спокойно, с лёгким сердцем — дописала последнюю страницу. Всё сегодня было идеально. Каждая минута, каждый вздох.

Я направилась на кухню — бесшумно, чтобы не нарушить гармонию, — но внутри меня была энергия, рвущаяся на ружу. Хотелось приготовить завтрак, порадовать маму и себя. Что-то простое, но сделанное с любовью.

Я принялась за классический бутерброд. Поджарила батон с двух сторон до золотистой хрустящей корочки, выложила на него свежие овощи — помидоры, листья салата — и кусок курицы, которую сама накануне замариновала в лимонном соке и травах, а потом неспешно приготовила. Казалось бы, обычный бутерброд. Но он был таким ароматным, что аж слюнки текли. Я даже на миг замерла, вдыхая этот запах — запах уюта и наступившей весны.

Как раз в тот момент, когда я накрывала на стол, вошла мама. Она ещё не успела ничего сказать, но я уже знала — она всё чувствует. Почувствовала и запах бутербродов, и моё состояние, потому что сразу улыбнулась и подошла ближе.

— Доброе утро, Айлин, — тихо, чуть сонно сказала она. — Это ты приготовила?
— Доброе утречко, — я чмокнула её в щёку — она пахла сном и чем-то родным — и тут же возмутилась: — А кто же ещё?

Мама усмехнулась, качая головой, и пододвинула к себе порцию. С видимым аппетитом — я даже заулыбалась, глядя на неё — она начала есть и поманила меня сесть рядом. Я присела к ней, касаясь плечом её плеча. И мы вместе позавтракали под пение птиц, которые, пели для нас.

•••

«Мама говорит, что я родилась с иголкой в руке.

Это, конечно, преувеличение. Но в три года я уже распорола свою первую подушку, чтобы «посмотреть, как она устроена». В пять — перешила платье кукле, потому что фабричные швы казались мне уродливыми.

В двенадцать я тайком залезла в мамину швейную машинку и сшила юбку. Косую, с неровными краями, но свою. Первую.

Мама не ругалась. Она посмотрела на юбку, потом на меня, потом заплакала.

«Твой отец тоже любил рисовать, — сказала она. — Эскизы домов. Говорил, что однажды построит нам дом в Турции, у моря».

Отец погиб, когда мама была на четвёртом месяце. Стройка, обвал, полминуты — и всё. Она так и не вышла замуж. Говорит, что Миран был её судьбой, а судьба бывает только раз.

Я не знаю, что такое судьба. Но я знаю, что каждое утро рисую эскизы. Платья, костюмы, хиджабы, пальто. Иногда — мужские рубашки. Я представляю, как они сидят на людях, как движутся, как шелестят тканью.

Это моё и никто у меня ее не заберет.»

Сегодня утром я вышла из дома раньше обычного.

Хотела зайти в художественный магазин за новой тушью. Но на полпути меня догнал Ильяс — двоюродный брат, который живёт с нами уже  пять лет.

— Ты чего без меня? — он нахмурился, поправляя куртку. Ильяс старше на два года, но ведёт себя так, будто ему тридцать. — Опять эти козлы?

— Ильяс, прекрати. Я просто шла в магазин.

— Смотри мне. — он потрепал меня по голове — Если кто тронет — звони сразу. Я за пять минут добегу.

— Ты не сможешь всю жизнь меня охранять.

— Смогу. — он сказал это так спокойно, что я не нашла, что ему сказать.

Ильяс — единственный мужчина в нашем доме, если не считать дядю Мурада (муж тети Эхсан). Но дядя Мурад — мягкий и улыбчивый, и  никогда не повышает голос. А Ильяс — гора. Со сжатыми челюстями и кулаками, которые чешутся каждый раз, когда он видит меня расстроенной.

Он не знает про травлю. Вернее, я ничего ему не говорю. Потому что если Ильяс узнает, чем Джейк занимается в школе — он убьёт его. И сядет. А мама этого не переживёт.

Поэтому я улыбаюсь.

— Всё хорошо, брат. Правда.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Не верит. Но кивает.

— Ладно. Не забудь, сегодня у тети Эхсан ужин. Там будет Аиш.

Айша — моя молочная сестра. Мы не родные по крови, но нас кормила одна женщина, так что в Исламе мы — сестры. Она на год младше, любит рисовать и мечтает выйти замуж за «настоящего мужчину, как в сериалах».

Иногда я завидую её простоте.

Школа встретила меня запахом хлорки и гулким эхом.
Я прошла через турникет, кивнула охраннику (он меня жалеет, это видно по глазам) и свернула в коридор искусств. Там тихо, пахнет красками, и никто не смеётся за спиной.

Но сегодня удача отвернулась.

Они стояли у моего шкафчика.

Все трое.

Джейк — в чёрной кожаной куртке, с вечной полуулыбкой хищника. Луи — напряжённый, с газетой в руках (на первой полосе — статья про мигрантов, конечно). И Райан.

Чёрные волосы, серо-чёрные глаза. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене. Руки в карманах. Лицо — каменное. Даже не взглянул на меня.

— Элмас, — протянул Джейк. — А мы тебя ждали.

Я промолчала. Прошла мимо, достала учебники.

— Слышала, ты рисуешь своё новое… — он скривился, — изделие?

— Платье, — тихо поправила я. — Я рисую платье.

— Какая разница? — Джейк шагнул ближе. — Всё равно никто не возьмёт в руки твои рисунки. Знаешь, папа говорит, что мусульманские дизайнеры никому не нужны. Вы только портите рынок.

Я сжала папку с эскизами. Он прав? Нет. Неправ. Абсолютно.

— Джейк, отвали, — неожиданно подал голос Луи. Но не для меня — для него это прозвучало вяло, без желания.

— Что? — Джейк уставился на него.

— Урок скоро, — Луи пожал плечами. — Не хочу опоздать.

Странно. Обычно Луи всегда за Джейком, как нитка за иголкой. Я мельком глянула на Райана. Он не шелохнулся.

Потом наши взгляды встретились.

Одна секунда.

Пустота.

Он отвернулся первым.

Я закрыла шкафчик и ушла, чувствуя на спине чужое внимание. Кого-то из них. Не знаю кого.

Черешня за окном цветёт.
А я всё ещё здесь.
И пока не сдалась.

•••
Первый урок — литература.

Я люблю этот предмет. Не потому что мне нравится разбирать символизм в стихах Бодлера. А потому что мадам Бернар— единственная учительница, которая смотрит на меня как на человека. Она никогда не спрашивает про платок, никогда не косится на мою одежду. Ей важно, что я пишу в сочинениях, а не то, что обо мне говорят в коридорах. А еще я люблю сочинять.

Сегодня мы разбираем «Отверженных» Гюго.

— Элмас, — мадам Бернар поднимает голову от тетради. — Ваше мнение о Жане Вальжане.

Я выдыхаю. Этот роман я читала много раз.

— Он не преступник, — говорю я, чувствуя, как взгляд Джейка сверлит затылок. — Он жертва системы, которая не даёт человеку второго шанса. Гюго показывает, что общество само создаёт преступников, а потом их же и наказывает.

— Интересно, — мадам Бернар кивает. — А что вы думаете о епископе Мириэле?

— Он — идеал. Человек, который видит не прошлое, а будущее. Он даёт Вальжану шанс, потому что верит, что любой способен измениться.

Сзади раздаётся тихий смешок.

Я не оборачиваюсь.

— Майер, у вас есть что добавить? — голос мадам Бернар становится холодным.

— Нет, мадам. Просто смешно слушать, как Элмас рассуждает о прощении. Учитывая, что она носит на голове, — Луи не договорил.

В классе повисает тишина.

Я сжимаю ручку. Белые костяшки. Дыши, Айлин. Дыши.

— Майер, — голос мадам Роше звучит как пощёчина. — После урока останетесь. И напишете эссе на тему «Толерантность в современной школе». Три страницы. К завтрашнему утру.

— Но, мадам…

— Четыре страницы.

Луи замолкает. Я чувствую, как он злится. Но мне плевать.

После звонка я выхожу в коридор первой. Астория ждёт у окна — брюнетка, с карими глазами и одетая намного приличнее чем другие девушки.

— Ну что там опять? — она тут же цепляется за мою руку. — Я видела, как Луи вышел красный, как рак.

— Сказал про мой платок. Мадам Бернар задала ему эссе.

— Правильно. Давно пора этим нахалам…

— Асти, тише, — я оглядываюсь. Коридор полупустой, но в другом конце маячит знакомая фигура. Чёрные волосы. Серо-чёрные глаза. Райан стоит у фонтанчика с водой, не пьёт, просто смотрит в одну точку.

Астория прослеживает мой взгляд.

— Опять он?

— Он просто стоит.

— Он всегда просто стоит. Как истукан. Слушай, Айлин, — смотрит с презрением на собственного дядю, поворачивая меня к себе. — Почему ты не скажешь Ильясу? Он бы им быстро…

— Нет, — обрываю я. — Ильяс узнает — будет драка. Потом полиция. Мама не выдержит ещё одного скандала. Ты же знаешь, как ей тяжело.

Астория вздыхает. Она знает. Моя мама, работает на две работы, чтобы оплатить мою школу. По вечерам она шьёт на заказ — шторы, платья, переделывает старые вещи. У неё болят руки и спина, но она ни разу не пожаловалась.

А ещё она приняла Ислам двадцать лет назад. Непросто ради отца и любви, которую не стыдно будет нести до самой смерти, а ради Аллаха.

— Ладно, — сдаётся Астория. — Но хотя бы позволь мне подложить Джейку в рюкзак что-нибудь мерзкое?

— Асти!

— Шучу… или не шучу. Решай, пока он не сломал тебе жизнь окончательно.

Она не знает, что он уже сломал. Не меня. Моё спокойствие. Мою веру в то, что люди могут быть добрыми просто так, без причины.

---

На большой перемене я пошла в художественную мастерскую.

Это моё убежище. Здесь пахнет масляными красками, скипидаром и старыми холстами. Столы заляпаны цветными пятнами, повсюду растения и плакаты.

Я достаю папку с эскизами.

Конкурс «Молодой дизайнер Парижа» — через три недели. Победитель получает стажировку в доме моды Elliot. Да-да, том самом. Которым владеет семья Райана и Тори.

Ирония судьбы, да?

Я рисую платье. Не свадебное, нет. Обычное, повседневное, но такое, чтобы женщина, надев его, чувствовала себя уверенной. Закрытое, но не мешковатое. Скромное, но не скучное. С вышивкой в виде лунного полумесяца — моя подпись.

— Хорошо рисуешь.

Я вздрагиваю.

В дверях стоит Райан.

— Ты чего здесь? — мой голос звучит грубее, чем я хотела.

— Мастерская общая, — он пожимает плечами. — Имею право.

Райан проходит к столу у окна. Достаёт набросок — какой-то архитектурный проект. Эллиоты ведь не только модой занимаются, у них сеть отелей, архитектурное дело, юридическое, даже медицинское (по словам Асти). Может, он тоже рисует? Я никогда не задумывалась.

Мы молчим.

Слышно только, как шуршит бумага.

— Тебе нужно уходить, — не поднимая головы, говорит он. — Скоро Джейк придёт. Он ищет тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал.

Я смотрю на него. Райан не поднимает глаз. Его лицо — каменная маска через, которую не поймёшь ни единой эмоции или знака на нее.

— Почему ты меня предупреждаешь? — спрашиваю я тихо.

Он молчит. Долго. Так долго, что я уже думаю — не ответит.

— У него будут проблемы с родителями из-за тебя.

Это  звучит слишком странно. Ведь с Джейком, он дружит из-за отношений их семей и только. Не думала, что Райан будет волноваться за него.

Я собираю эскизы. Идя к двери, оборачиваюсь. Райан…

Он смотрит на меня. Серо-чёрные глаза. В них нет ненависти. Нет пустоты. Есть что-то, чего я не могу прочитать.

— Выходя из дома читаешь дуа? — неожиданно спрашивает он.

— Что?

— Мусульмане же читают дуа, выходя из дома. Защиту.

— Откуда ты… — я замолкаю.

— Уходи, Айлин.

Он впервые называет меня по имени.

Я ухожу.

Сердце колотится где-то в горле.

---

Дома меня ждал ужин у тети Эхсан.

Молочная семья живёт в двадцати минутах ходьбы от нас. Маленькая квартира, но всегда пахнет едой, чаем и радостью. Моя мама Эхсан — женщина с большим сердцем. Она кормила меня грудью, когда мама заболела после родов. Мы не родные по крови, но в Исламе мы — семья.

— Айлин! — Айша бросается ко мне на шею прямо у входа. Она на год младше, с тугими косичками и вечными вопросами о нашей религии. — У меня новость!

— Какая?

— Ильяс влюбился!

Я чуть не упала.

— Что?!

— Тише, — Аиш прикладывает палец к губам. — Никому не говори. Я видела, как он смотрит на мою подругу Зехру. Такая скромница, в хиджабе, из хорошей семьи.

Ильяс тем временем сидит в углу с телефоном и не поднимает головы. Я приглядываюсь. Кажется, он улыбается.

— Валлахи, — шепчу я. — Ильяс и любовь. Это конец света.

Айша смеётся.

Мы сели наблюдать за Ильясом и тут пришел дядя Мурад. Он принес свежие лепёшки и улыбнулся мне своей мягкой улыбкой.

— Ну что, модельер, показывай свои рисунки.

Я раскладываю эскизы на столе. Дядя Мурад смотрит долго, внимательно. Он работал на стройке, как мой отец, но в искусстве понимает больше, чем кажется.

— Хорошо, — кивает он. — Но не хватает души.

— Души?

— Слишком правильные линии. Слишком красиво. Женщина, которая наденет твоё платье, может подумать: «Это слишком хорошо для меня». А нужно, чтобы она думала: «Наконец-то платье, в котором я могу быть собой».

Я задумываюсь.

Тетя Эхсан ставит передо мной тарелку с моей любимой долмой и здоровается.

—Ассаляму Алейкум, дочка. Не слушай его и не забивайся работой. Кушай. Ты худая как тростинка.

— Ваалейкум Ассалам, тетя. Я модельер, я должна быть худой, — шучу я.

— Глупости, — отрезает Эхсан. — Пророк (мир ему) любил сильных и здоровых. Худоба — не красота.

Дальше мы едим, смеёмся, говорим о пустяках будучи в сборе всей семьёй.

И на несколько часов я забываю о Джейке, Луи, конкурсе и Райане с его странным вопросом.

Аллах даёт мне эти минуты покоя, как глоток воды в пустыне. Наверное, чтобы я не забывала, ради кого я всё это терплю.

---

Вечером, перед сном, я достала Коран и решила почитать.

Открыла суру «Аль-Инширах» («Раскрытие»):

«Разве Мы не раскрыли тебе грудь твою?
И не сняли с тебя ношу твою,
которая отягощала спину твою?
Разве Мы не возвысили славу твою?
Поистине, за каждой тягостью наступает облегчение!»

Я перечитываю этот аят снова и снова. Он мой любимый, поэтому я упомянула его в своей книге.

За каждой тягостью наступает облегчение.

Может быть, это облегчение уже близко.

Или нет.

Я закрыв Коран, посмотрела в окно на парижские огни и прошептала дуа.

За себя. За маму. За Ильяса. За Айшу и тетю Эхсан.

И почему-то за Райана.

Пусть Аллах направит его.

Потому что тот, кто спрашивает про дуа, — не может быть полностью потерян.

Я в это верю.