День 5
Солнце в этот день было мягким, не режущим, а ласковым. Оно пробивалось сквозь полупрозрачные занавески люкса и играло на лице Кывылджим. Она проснулась не от внутреннего будильника тревоги, а от тепла на коже. Она лежала на боку, а он — сзади, его тело повторяло изгибы её тела, как идеально подобранная деталь. Его дыхание было ровным и спокойным, рука лежала на её талии, не как захват, а как естественное продолжение.
Она медленно перевернулась, чтобы посмотреть на него. Он спал. На лице не было ни тени привычной ему сосредоточенности или усталости. Он выглядел расслабленным, молодым, почти беззащитным. Она осторожно, чтобы не разбудить, провела кончиком пальца по его брови, по линии скулы, по губам. Он пошевелился, его губы растянулись в сонную улыбку, и не открывая глаз, он поймал её руку и прижал к своей груди, к тёплому, ровному стуку сердца.
Так они лежали, пока солнце не поднялось выше и не стало припекать. Он открыл глаза. И первое, что он увидел — это её улыбку, так близко.
— Доброе утро, — прошептал он, голос был хриплым от сна.
— Доброе утро, — ответила она, и в её голосе звенела та самая лёгкость, которой не было в первые дни.
Он потянулся к ней и поцеловал. Долго, сладко, без спешки, как будто у них впереди целая вечность. Это был поцелуй нового дня, поцелуй без тени боли или тревоги.
Сегодня завтрак проходил на террасе отеля.
Они заказали всё самое вкусное: пушистые омлеты, домашние джемы, дыню, сочащуюся сладостью. Ели не торопясь, смеясь над друг другом, делясь кусочками.
Кывылджим рассказывала о своей первой в жизни аварии на мопеде в студенчестве, Омер — о том, как однажды перепутал флаконы с ароматами и чуть не погубил всю коллекцию. Смех был громким, естественным, привлекающим доброжелательные взгляды других гостей. Казалось, что они — идеальная пара, приехавшая в отпуск на долгий срок.
Именно в этот момент, когда Кывылджим доедала последнюю ложку йогурта с мёдом, к их столику подошёл Али, администратор. На его лице была не служебная улыбка, а выражение человека, который хочет поделиться хорошей новостью.
— Доброе утро! — он слегка поклонился. — Очень красивый день, не правда ли?
— Очень красивый, — улыбнулась Кывылджим.
— Великолепен, — кивнул Омер.
— Я хочу предложить вам особенное развлечение. — продолжил Али, понизив голос, словно посвящая их в тайну. — Сегодня утром пришла информация от нашей компании-партнёра. В горах, на специальной трассе, организуется сафари на роскошных и очень мощных багги.
Он выложил на стол планшет с видео: машины с рёвом носились по живописному грязному каньону, поднимая фонтаны брызг.
— Обычно на этой неделе она закрыта, потому что вчера был дождь и грязь очень глубокая. Но именно поэтому сейчас — лучшее время! Профессиональный гид, защитная экипировка, особый маршрут. И... — Али сделал паузу для драматизма. — Только для одной пары. Другая бронь отменилась. Если хотите... через час машина заберёт вас у входа в отель.
Кывылджим и Омер переглянусь. В её глазах вспыхнул тот самый азарт, который он уже научился узнавать. В его — ответный огонь вызова.
— Грязь глубокая? — с невозмутимым видом спросил Омер.
— Очень глубокая, господин. Машины почти не видно, — с серьёзным видом ответил Али, но его глаза смеялись.
—Договорились, — быстро сказала Кывылджим, даже не спрашивая Омера. — Мы согласны. Через час будем готовы.
Али сиял.
— Потрясающе! Сейчас всё организую. Советую надеть удобную одежду и такую обувь, которую не жалко испачкать.
Он удалился, а они остались сидеть за столом, глядя друг на друга через остывший кофе. Лёгкая, авантюрная улыбка не сходила с их лиц.
— Готова пачкать свои дизайнерские шорты, архитектор? — спросил Омер.
— Готов пахнуть не жасмином, а свежей глиной, парфюмер? — парировала Кывылджим.
Они допили кофе и почти побежали в номер — не от нетерпения, а от общего веселья. Им нужно было переодеться. Им предстояло через час нырнуть в грязь, и от этой мысли их души наполнялись той самой чистой, детской радостью, которую они, казалось, давно забыли где-то на пути к своим взрослым, успешным жизням. Это утро, начавшееся с нежных объятий, теперь обещало стать днём полного, безудержного веселья. И это предложение, упавшее как спелый плод, стало идеальным продолжением их нового, лёгкого состояния.
Станция проката встретила их рёвом моторов, запахом бензина и влажной земли. Багги были не игрушечными, а настоящими, лёгкими, на агрессивных шинах. Инструктор, загорелый парень с вечными следами улыбки вокруг глаз, быстро объяснил азы: «Газ, тормоз, не лезть в самые глубокие лужи, если не хочешь, чтобы мы за тобой на тракторе ехали». Кывылджим уже забиралась в оранжевую машину, её глаза горели азартом. Омер выбрал тёмно-зелёную.
Первый километр по относительно сухой грунтовке был разминкой. Потом трасса нырнула в узкое ущелье. И здесь открылась картина: после вчерашнего ливня каньон превратился в царство грязи. Рыже-коричневые, зеркальные лужи отражали небо, а между ними змеились колеи, наполненные жидкой, вязкой массой цвета тёмного шоколада.
— Ну что, архитектор, готовься пачкать линии! — крикнул Омер, обгоняя её и первым врезаясь в большую лужу. Грязь выстрелила фонтаном брызг, накрыв его с головы до ног.
— Это тактическая ошибка, парфюмер! Теперь твой фирменный аромат — аромат свежей глины! — парировала Кывылджим и, не сбавляя газа, рванула следом.
Её багги нырнул в ту же лужу, и стену грязевых брызг обрушило уже на неё. Холодная, липкая масса ударила по лицу, залепила очки. Она скинула их, отплевываясь, и залилась смехом. Это был не испуг, а чистейший восторг.
Дальше было соревнование, погоня, отчаянные обгоны на узких участках. Омер, оказалось, был умелым и расчётливым гонщиком. Он ловко выбирал траекторию, берёг машину. Кывылджим же правила с безрассудной радостью, предпочитая лететь напролом, выбирая самые глубокие и зрелищные лужи. В какой-то момент она, пытаясь его объехать, съехала в глубокую колею и застряла. Мотор взвывал, колёса буксовали, разбрызгивая грязь во все стороны, но сдвинуться с места не удавалось.
Омер остановился впереди, развернулся и медленно подъехал. Он вылез, его комбинезон блестел мокрыми пятнами.
— Нужна помощь, госпожа Тактика? — спросил он, едва скрывая улыбку.
— Это стратегическая остановка для оценки обстановки! — крикнула она из лужи.
Он подошёл, увязнув по щиколотку в грязи, и упираясь плечом в раму её багги, начал раскачивать машину. Она давила на газ в такт его усилиям. Мышцы на его шее напряглись, лицо стало сосредоточенным. В этот момент, от неожиданного толчка, она неудачно нажала на газ, и правая задняя шина выплюнула новый ком грязи, который прилетел ей прямо в лицо и за шиворот.
— А-а-а! Холодно! — завопила она, но не сдавалась, продолжая газовать.
Наконец, с громким чавкающим звуком, багги вырвался на твердую поверхность. Омер, потеряв равновесие, едва не сел в ту же лужу, но удержался. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Он был весь в брызгах, она — похожа на глиняное чудище, только глаза сверкали из-под маски грязи.
Внезапно она шагнула к нему, зачерпнула рукой жидкой грязи с бока его машины и легонько размазала ему по щеке.
— Медаль за отвагу, — торжественно провозгласила она.
Омер замер на секунду, потом его глаза сузились. Медленно, не сводя с неё взгляда, он наклонился, зачерпнул той же грязи и нанёс ответный удар — аккуратно положил ей грязную ладонь на макушку.
— А это — корона чемпиона по бездорожью.
Они расхохотались. Смех гремел в каньоне, отражаясь от скал. В этот момент исчезли последние остатки скованности, исчезли «правила», остались только двое взрослых детей, абсолютно счастливых, абсолютно свободных и невероятно грязных.
Оставшуюся часть маршрута они проехали уже не соревнуясь, а в конвое, поднимая общий грязевой хвост, крича и смеясь. Когда они вернулись на станцию, инструктор только покачал головой, глядя на два заляпанных до неузнаваемости багги и на их сияющие, перепачканные лица.
— Лучшая группа за неделю, — хмыкнул он. — Мойтесь в речке вон там, у моста. От отеля вас, наверное, с такими и прогонят.
Они шлёпали к указанному ручью, оставляя на земле мокрые следы. И вот, стоя по колено в ледяной горной воде, они смывали с себя слои грязи, тыча пальцами и смеясь над тем, как она засохла коркой на волосах и ресницах. Он тер ей спину через комбинезон, она пыталась отмыть ему уши. Это было неловко, смешно и невероятно близко. В эти минуты совместного отмывания не было ни страха, ни сомнений, ни грусти. Было только «здесь и сейчас», пахнущее мокрой землёй, сосной и чистым, безудержным весельем. Этот день, начавшийся с объятий в постели, прошёл через испытание грязью и закончился ледяной водой ручья, стал одним из самых ярких и самых простых счастливых дней в их жизни. Он скрепил их не страстью, а дружбой. А дружба, смешанная со страстью, — самый опасный и прочный клей на свете.
Они подъехали к отелю на том же микроавтобусе, который их забирал. Водитель, глядя на два глиняных чудища, вылезающих из салона, лишь многозначительно хмыкнул и помахал рукой на прощание. На белоснежном мраморном подъезде отеля они стояли как пришельцы с другой планеты. Засохшая грязь трескалась на их комбинезонах, лица были разукрашены причудливыми мазками, волосы вставали дыбом, склеенные в грязные сосульки.
Портье у входа замер с подносом в руках, его профессиональная улыбка на секунду застыла в маске вежливого ужаса.
— Добрый... день. — пробормотал он.
— Здравствуйте! — бодро, словно так и надо, парировала Кывылджим, оставляя на полированном полу первые мокрые, грязные следы.
Они прошли через лобби, вызывая шок у гостей, сидевших с коктейлями. Шепот, смешки, недоумённые взгляды. Но им было плевать. Они шли, громко смеясь, перешёптываясь о самых эпичных моментах поездки, и эта их отгороженность общим весельем делала их неуязвимыми.
Лифт до люкса был их маленькой, грязной крепостью.
— Мы оставляем историю, — сказал Омер, глядя на их отражения в зеркальных стенах: два забавных, диких существа.
— Лучше, чем скучные отпечатки пальцев, — рассмеялась Кывылджим, прислонившись к стене и оставив на ней чёткий след спины.
Они ввалились в стерильную чистоту номера. Контраст был ошеломляющим. Белые ковры, светлое дерево, хрустальные поверхности — и они, как носители первобытного хаоса.
— Ни шагу дальше! — скомандовала Кывылджим, останавливаясь на каменном полу прихожей. — Здесь мы раздеваемся. Прямо тут.
Они начали освобождаться от комбинезонов. Липкая ткань с трудом отлипала от тела. Сняли их и оставили в кучке на полу, как сброшенные шкуры. Под комбинезонами одежда была тоже влажной и в пятнах. Они скинули футболки, шорты, и вот они стояли друг перед другом в самом что ни на есть нижнем белье, покрытые разводами и потёртостями грязи, как два усталых, счастливых воина после боя.
Он взял её за руку и повёл в ванную. Огромная душевая кабина с тропическим душем и настенными форсунками казалась храмом.
— Вместе, — сказал он, и в этом слове не было страсти прошлых ночей, а было практическое, братское решение. — Иначе мы тут до вечера.
Он включил воду, настроил на тёплую, почти горячую. Первые струи, ударив по засохшей грязи, окрасились в мутно-коричневый цвет. Они стояли под общим потоком, закрыв глаза, позволяя воде размягчать корку на коже.
Потом он взял губку и гель для душа. Начал с неё. Медленно, тщательно, смывал грязь с её плеч, со спины, с шеи. Его движения были методичными, почти клиническими, но в прикосновениях сквозила нежность. Он промыл её волосы, смывая комки глины, его пальцы массировали кожу головы, и она стонала от удовольствия.
— Тут, за ухом, целая плантация, — заметил он, смывая очередную кучку.
— А у тебя на лбу узор, как у древнего воина, — она, в свою очередь, взяла вторую губку и начала отмывать его лицо, его сильные, грязные руки, его грудь.
Это было не эротично. Это было интимно на другом, более глубоком уровне. Они заботились друг о друге. Убирали следы общего безумного приключения. Смеялись, находя новые неотмытые места: «Смотри, у тебя грязь под ногтем!», «А у тебя — за коленкой!».
Он повернул её к стене, чтобы промыть спину, и она, упёршись руками в кафель, чувствовала, как тёплая вода и его руки смывают с неё не только грязь, но и остатки всех барьеров, всю шелуху взрослой серьёзности. Она чувствовала себя чистой, обновлённой и невероятно близкой к этому мужчине, который сейчас с такой концентрацией отмывал её лодыжку.
Когда основная грязь сошла, они просто постояли под струями, обнявшись, уже чистые, пахнущие одним и тем же цитрусовым гелем, их кожа розовая от горячей воды и трения губок. Он прижал лоб к её лбу.
— Лучший день, — прошептал он.
— Самый лучший, — согласилась она.
Они вытерлись огромными пушистыми полотенцами. Завернувшись в них, они вышли в спальню и рухнули на кровать, ещё влажные, уставшие и абсолютно счастливые. За окном сиял день, а они, чистые внутри и снаружи, лежали в тишине, слушая, как капли воды падают с их волос на простыни. Этот совместный душ стал не гигиенической процедурой, а ритуалом. Ритуалом перехода от безумного веселья к тихой, глубокой близости. Они смыли грязь каньона, но впитали в кожу его суть — свободу, доверие и ту простую, ясную радость, которую можно найти только с человеком, с которым не страшно быть самым настоящим, даже если этот «настоящий» — покрытый глиной с ног до головы.
Чистые, в свежей, лёгкой одежде, с ещё влажными волосами, они вышли к бассейну. Выбрали столик под большим белым зонтом, откуда был виден и залив, и бирюзовая гладь воды. После адреналина и грязи их охватила приятная, ленивая истома. Мышцы ныли от напряжения за рулём, но это была хорошая, «честная» усталость.
Они заказали лёгкий обед: тарелку свежих овощей с хумусом и мухаммарой, рыбу-гриль с дольками лимона, бутылку прохладного минерального вина. Ели с аппетитом, молча, наслаждаясь вкусами и тишиной, которая теперь была не напряжённой, а насыщенной общими впечатлениями.
Кывылджим, отпивая вино, смотрела на его руки — сильные, с тонкими шрамами от возможных ожогов или порезов в лаборатории. Она вспомнила, как эти руки вытаскивали её багги.
— Спасибо за операцию по спасению, — сказала она, касаясь его пальца кончиком своего.
— Всегда пожалуйста, — он переплел их пальцы. — Но в следующий раз выбирай лужи поменьше. Или учись выезжать самой.
— Скучно, — парировала она, и они оба рассмеялись.
Когда тарелки опустели, а вино было допито, наступила та самая, наполненная покоем пауза. Омер откинулся на спинку кресла, глядя куда-то вдаль, на скалы, очерченные послеобеденным солнцем.
— Знаешь, я сегодня разговаривал с одним из садовников отеля, — начал он неспешно. — Старый мудрый дед. Он рассказал, что в получасе ходьбы отсюда, в стороне от всех туристических троп, есть старый заброшенный амфитеатр. Не большой, как тот, что в центре. Маленький, ликийский. Заросший оливами. Говорит, туда даже указателей нет. Просто тропинка.
Кывылджим слушала, её интерес пробудился.
— И что? — спросила она.
— Я подумал... — он повернулся к ней, и в его глазах светилась та самая искра исследователя, что была на яхте, когда он говорил о запахах скал. — После всей этой суеты и грязи... Может, стоит найти что-то тихое? Древнее. Где нет никого. Только камни, оливы и, возможно, призраки актёров двухтысячелетней давности.
Предложение висело в воздухе — тихое, заманчивое, идеально вписывающееся в настроение этого дня. Не экскурсия, не развлечение, а открытие. Совместное.
— Ты же не заблудишься? — с притворным сомнением спросила она.
— У меня есть «нос». И чувство направления. А у тебя — глаза архитектора, чтобы оценить древнеликийские строительные технологии, — парировал он. — Идём? Пока солнце ещё высоко.
Она посмотрела на свои лёгкие сандалии, на его простые кроссовки. Никакой экипировки. Никаких планов.
— А если там окажется толпа туристов? — поддразнила она.
— Тогда мы просто развернёмся и уйдём. И будем знать, что дед-садовник — врун. — Он улыбнулся. — Но я ему верю. У него честное лицо и руки в земле.
Она отпила последний глоток воды и поставила стакан со стуком.
— Хорошо. Идём. Но если наткнёмся на очередную грязевую ванну, вытаскивать будешь ты. У меня сегодня квота на спасение исчерпана.
Он рассмеялся, встал и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Они оставили на столе щедрые чаевые и пошли не через лобби, а по боковой тропинке, ведущей от бассейна прямо в горы, мимо оливковой рощи, принадлежащей отелю.
Их прогулка началась не как романтический променад, а как лёгкая, почти детская экспедиция. Он шёл впереди, иногда останавливаясь, чтобы принюхаться к воздуху или свериться с солнцем. Она шла за ним, смотря на его спину, на то, как лёгкая ткань рубашки прилипает к ней после душа, и чувствуя, как внутри растёт это странное, тёплое чувство — не просто влечение, а глубокая симпатия и любопытство к каждому его движению, каждой мысли.
Они шли навстречу неизвестному уголку древности, и это «неизвестное» было теперь их общим делом. После шума моторов им обоим хотелось этой тишины, этого союза с историей и друг с другом.
Тропинка, как и обещал старый садовник, была едва заметной, шла между древними оливковыми деревьями. Воздух гудел от жужжания пчёл и пах мёдом, пыльцой и сухой травой. Они шли, почти не разговаривая, поглощённые поиском.
И вот, обогнув очередной каменный выступ, они увидели его. Небольшой, врезанный прямо в склон холма амфитеатр. Каменные ступени, полукругом спускавшиеся к маленькой орхестре, были высечены грубо, но прочно. Места было на пару сотен человек, не больше. И он не был заброшенным.
Он был живым.
На сцене, где когда-то звучали греческие трагедии, стояли трое молодых людей: парень с гитарой, девушка со скрипкой и ещё один с небольшим барабаном. Они играли что-то современное, акустическое, с лёгкими фолковыми мотивами, но звук, отражаясь от древних камней, приобрёл странную, волнующую акустику. На ступенях сидело человек двадцать — не туристы с рюкзаками, а местная молодежь, пара пожилых мужчин, несколько таких же, как они, случайно забредших гостей. Все слушали, кто-то тихо подпевал, кто-то покачивался в такт.
— Вот же врун, — усмехнулась Кывылджим, но без раздражения. Музыка была слишком хороша, а атмосфера — слишком магической.
— Может, он просто хотел, чтобы мы попали на концерт, — парировал Омер, и его глаза уже блестели интересом. — Пойдём послушаем?
Они осторожно спустились по боковым ступеням и устроились на одной из верхних скамей, под тенью старой оливы. Отсюда был виден и маленький оркестр, и весь амфитеатр, и море далеко внизу, сливающееся с небом.
Музыка лилась, лёгкая и грустноватая одновременно. Певица пела на турецком о любви и расстоянии, её голос был чистым и немного хрипловатым. Кывылджим закрыла глаза, погружаясь в звук.
И вот тогда он сделал это. Он придвинулся к ней сзади, обнял её за талию и прижал к себе. Не страстно, а очень нежно. А потом наклонился и губами коснулся её шеи, чуть ниже линии волос. Это был не поцелуй-желание, а поцелуй-соучастие. Словно он говорил: «Я здесь. С тобой. И эта музыка, это место, этот момент — наши».
Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Наоборот, расслабилась, откинув голову ему на плечо. Его губы скользили по её коже, оставляя следы тепла, а её рука лежала поверх его руки на её животе. Они сидели так, слушая музыку, и мир сузился до точки соприкосновения его губ с её шеей, звука скрипки и биения их сердец, которые, казалось, стучали в унисон с барабаном.
Потом ритм музыки сменился. Стал более чётким, танцевальным, средиземноморским. Гитарист что-то крикнул, и несколько человек внизу вскочили и начали танцевать прямо на площадке перед сценой — не профессионально, а просто для себя, раскачиваясь, притоптывая.
Омер отпустил её шею и прошептал ей на ухо, его дыхание щекотало кожу:
— Танцуем? Здесь, на этих камнях?
— Здесь? Среди всех? — она обернулась, её глаза были большими, но в них уже плескалось согласие.
— Никто на нас не смотрит. Все в своей вселенной. Как и мы.
Он встал и протянул ей руку. Она взяла её. Они спустились на несколько ступеней ниже, на небольшое ровное пространство. Он положил её руку себе на плечо, свою — на её талию, а свободные руки просто соединил. И они начали танцевать.
Это не был танец. Это было лёгкое покачивание. Простой шаг из стороны в сторону, почти на месте. Они не отрывались друг от друга взглядом. Он смотрел на неё, и в его взгляде была та самая смесь нежности и озорства, что была после душа.
Они кружились под старыми оливами, под звуки гитары, смеха и аплодисментов, на каменных ступенях. Их танец был тихим, частным, почти невидимым для других, но для них он был целым спектаклем. В нём было всё: воспоминание, тепло душа, ожидание открытия и волшебство этой случайной музыки среди руин.
Когда песня закончилась, они остановились, но не расцепили рук. Просто стояли, лоб в лоб, дыша одним воздухом, пахнущим музыкой, оливами и друг другом.
— Лучший бал, — прошептала она.
— Самый настоящий, — согласился он.
И они поднялись обратно на свои места, чтобы дослушать концерт, теперь уже держась за руки, как две половинки одного целого, нашедшие свой ритм не где-нибудь, а на древних камнях под небом Турции. Этот танец стал ещё одной невидимой нитью, связавшей их — нитью спонтанной, лёгкой и невероятно прочной радости.
Спустившись с холма, они оказались не на туристической набережной, а в лабиринте тихих, жилых улочек старого Каша. Здесь пахло жареными семечками, сушёным инжиром и кошками, греющимися на каменных завалинках. Они шли неспешно, всё ещё находясь под впечатлением от музыки и танца.
Именно в такой улочке, в арке, увитой виноградом, они наткнулись на лавку. Это была даже не лавка, а скорее, мастерская, вынесенная на улицу. На деревянном прилавке под навесом лежали не кричащие сувениры, а вещи, в которые вложена душа: тонкие серебряные кольца, керамические чаши ручной лепки, ожерелья из разноцветных бусин. За прилавком, на низком табурете, сидел сам мастер — мужчина лет шестидесяти, с лицом, вырезанным ветром и солнцем, и спокойными, внимательными глазами. Он не пытался зазывать, а что-то неспешно полировал.
Кывылджим сразу же увлеклась. Она взяла в руки пару серебряных серёг в форме крошечных лодок, потом потрогала гладкую поверхность чёрной керамической чаши. Её взгляд архитектора ценил чистоту линий и ручную работу. Она наклонилась над витриной, полностью погружённая в изучение деталей.
В этот момент Омер, стоявший чуть позади, сделал шаг к мастеру. Он молча достал из кармана шорт тот самый камешек со скалы. Положил его на деревянную столешницу перед мастером.
Мастер поднял глаза от работы. Взглянул на камень, потом на Омера. Мужчины обменялись долгим, безмолвным взглядом. Омер наклонился и тихо, почти шёпотом, сказал что-то на ломаном турецком, подкрепляя слова жестами: провёл пальцем по форме подвески, показал на тонкую цепочку из витрины, сделал жест, означающий «простой», «естественный».
Мастер внимательно выслушал. Потом взял камень, повертел в пальцах, поднёс к свету, оценивая текстуру и твёрдость. Он кивнул. Одним кивком. Понял. Суть, а не техническое задание. Он положил камень в кожаную сумку у своих ног. Между ними состоялась сделка, не требующая лишних слов.
Омер обернулся. Кывылджим всё ещё стояла, заворожённо разглядывая кольцо с резным узором. Он подошёл к ней сзади, совсем близко, и обнял за талию, прижавшись к её спине. Она вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась, узнав его запах.
— Что на этот раз покорило твой архитекторский взгляд? — спросил он тихо, губами у неё в волосах. — Линии этой чаши или абстракция на кольце?
— И то, и другое, — ответила она, слегка повернув к нему голову. — Здесь нет ничего лишнего. Каждая вещь — это история. Чувствуется, что сделано не на поток, а потому что не могло не быть сделано. - Она показала ему кольцо. — Смотри, тут даже неровность осталась. Не стали шлифовать до идеала. Оставили жизнь.
Он взял её руку с кольцом, рассмотрел. Его пальцы касались её пальцев.
— Ты права. Совершенство часто бездушно. - Он отпустил её руку, но не отпустил её саму, продолжая мягко держать. Его взгляд скользнул к мастеру, который снова погрузился в полировку, делая вид, что не замечает их.
Не долго думая Кывылджим все же приобрела это кольцо, на память о их времени. Оплатив и поблагодарив мастера, они вышли из арки.
Они вышли к морю. Набережная была уже не такой безлюдной, как днём. Зажглись фонари, отражаясь золотыми дорожками в тёмной воде. Стоял густой запах жареной рыбы, кофе и сладкой пахлавы. Они шли медленно, плечом к плечу, иногда их пальцы случайно касались и сцеплялись на несколько шагов, потом снова расходились. Не было нужды в постоянном контакте — близость витала в воздухе между ними, плотная и невесомая одновременно.
— Голоден? — спросила Кывылджим, глядя на огни ресторанчиков, выстроившихся вдоль воды.
— Умираю с голоду, — ответил Омер, но в его голосе был намёк на двойной смысл, от которого у неё по спине пробежали мурашки. — Но не фастфуд. Что-нибудь... настоящее.
Они выбрали не самый пафосный, но и не самый дешёвый ресторан. Небольшой, семейный, с террасой прямо на сваях над самой водой. Их столик был у самого края. Под ногами сквозь щели в досках виднелась тёмная, колышимая вода, а в ушах стоял её мерный плеск. Заказали мезе, свежего морского леща на гриле и бутылку лёгкого белого вина.
За ужином говорили меньше, чем днём. Но это молчание было иным — насыщенным. Они смотрели друг на друга при свете керосиновой лампы, и в этом свете их лица казались мягче, а глаза — глубже. Вино делало их кожу тёплой, а мысли — чуть более смелыми.
— Я сегодня поняла одну вещь, — сказала Кывылджим, откладывая вилку.
— Какую? — Омер отпил вина, не сводя с неё глаз.
— Что можно быть абсолютно счастливым, ничего не планируя. Просто отдаваясь течению. Как мы сегодня. - Она сделала паузу. — Я обычно так не умею. Я строю планы, черчу графики. А сегодня... было просто «давай сделаем это». И это было идеально.
Он улыбнулся, и в его улыбке была грусть, но и одобрение.
— Ты открыла главный секрет хорошего отпуска. И, возможно, хорошей жизни. Иногда нужно просто сказать «да». Да приключениям. Да грязи. Да незнакомой музыке. Да... — он запнулся, но его взгляд закончил фразу: «Да мне».
Они допили вино, и когда подали кофе и рахат-лукум, их ноги под столом уже переплелись. Его ступня медленно гладила её лодыжку, а её колено касалось его колена. Каждое прикосновение было простым и электризующим одновременно.
Обратно шли не торопясь. Ночь была тёплой, звёздной. В воздухе висела та особая, густая тишина, которая наступает в курортном городке, когда дневной шум стихает. Они не разговаривали. Шли так близко, что его рука иногда касалась её руки, и от этого прикосновения по коже бежали искры.
Войдя в лобби отеля, они попали в полную тишину. Ночь была глубока. Лифт, уносящий их в люкс, казался слишком медленным. В нём пахло её духами и его кожей. Они стояли лицом к зеркальной стене, и их отражения смотрели друг на друга с таким голодом, что стало тяжело дышать. Он положил руку ей на поясницу, и она почувствовала, как всё её тело откликнулось дрожью.
Дверь закрылась. Они оказались в полумраке огромной комнаты, освещённой только луной и огнями города внизу. Никто не щёлкал выключателем. Они остановились посреди гостиной, и на этот раз неловкости не было. Было ожидание, густое, как мёд.
Он первым нарушил тишину. Он подошёл к ней, взял её лицо в свои ладони и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-заявление. Поцелуй, в котором выплеснулось всё: восхищение её смелостью на багги, нежность в душе, восторг от танца в амфитеатре, тайна у мастерской, глубина разговора за ужином. Он был глубоким, властным, бескомпромиссным.
Она ответила ему с той же силой, вцепившись пальцами в его волосы. На этот раз не было игры, не было медленного исследования. Была жажда. Жажда подтвердить эту новую, невероятную близость, родившуюся за день, телом. Жажда стереть последние невидимые границы.
Они не дошли до спальни....
Воздух в гостиной был заряжен тишиной, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. После долгого поцелуя у двери, все слова стали ненужными. Было только острое желание.
СЛЕДУЮЩИЕ СОБЫТИЯ СОДЕРЖАТ КОНТЕНТ 18+
Он повёл её к дивану, опустившись на него он увлек ее к себе на колени.
Ее рука обхватили его лицо, ладони легли на его щеки. В ответ его рука вплелась ей в волосы на затылке. В то время как другая с жадностью сжимала ее бедро.
Их поцелуй стал центром вселенной, она издала приглушенный стон прямо ему в рот, и это был сигнал.
Не разрывая поцелуя она встала на колени, ее руки соскользнули с его лица на плечи для опоры. Одним плавным движением она поднялась и опустилась на него сверху расположив свои бедра по обе стороны от него, найдя идеальные точки соприкосновения с его выпирающим от возбуждения членом. Его руки моментально обвили ее талию, прижимая ее к себе.
Внезапно его пальца нашли молнию на ее платье, и резкий звук растеривающейся молнии разрезал тишину комнаты. Не прекращая поцелуй он стянул тонкие шлейки с ее плеч, помогая освободить руки. Платье сползло вниз осев на ее бедрах. Всё красота ее пышной груди оказалась прямо перед ним.
Его губы скользнули вниз, припадая к ее груди. Обхватывая ее сосок, он сосал его нежно, слегка прикусывая, отчего Кывылджим издавала сладкие стоны наслаждения, откидывая голову назад. Его рука уже обхватила другую грудь, сжимая ее, а большой палец кружил вокруг возбужденного соска.
Ее руки в ответ нашли пуговицы его рубашки, в попытках расстегнуть их. Она не церемонилась, ее движения были полны неистового желания, одним рывком она рванула рубашку и пуговицы разлетелись. Она с силой стряхнула ее с плеч обнажив его загорелую грудь.
Ее руки скользнули вниз нащупывая ремень его шорт. Она справилась с ремнем, после чего одной рукой расстегнула пуговицу. Тонкая ткань ослабла, она помогла ему снять их, избавляя их от последних препятствий.
Больше не было одежды, не было преград. Его губы снова нашли ее, а рука скользнула к ее трусикам, отодвигая ткань в сторону. Когда воздух коснулся ее обнаженной кожи, она вздрогнула, но это было лишь началом.
Он медленно провел пальцем по ее половым губам, после чего ввел один в нее. Она издала один сдавленный звук, после чего ее бедра двинулись на навстречу.
Удовлетворенный ее реакцией, он углубил прикосновения, добавляя еще один палец и нащипывая ее чувствительные точки. Она замерла, ее дыхание перехватило. Он двигал медленно, чувствуя как ее мышцы напрягаются. Ее голова откинулась назад, а руки вцепились в его плечи, она начала двигаться в такт его пальцам. Ища больший контакт.
Он чувствовал как она становиться все более влажной. Он поймал ее губы в поцелуе, заглушая ее стоны. Он чувствовал каждое ее содрогание, зная когда замедлить, растягивая муку ожидания. Он оторвался от ее губ, чтобы взглянуть на нее.
— Смотри на меня. — хрипло приказал он меняя угол внутри ее.
Это стало последней каплей. Ее тело выгнулось от оргазма. А внутренние мышцы сжались вокруг его пальцев.
Она зарылась лицом в его шею, восстанавливая дыхание.
Она лежала на нем все мокрая от пота и его прикосновений. Он обнял и прижал ее к себе, чувствуя как бешено колотиться ее сердце. Он целовал ее во влажные волосы.
Она не успела опомниться как его руки уже скользили под нее. В одно движение он поднял ее, в то время как она инстинктивно обвила его шею руками, снимая с него рубашку. Он понес ее в сторону спальни, сбрасывая по пути остатки их одежды.
Они вошли в спальню абсолютно обнаженные. Она прижалась к нему обвив ногами его талию.
Войдя в спальню он бережно уложил ее на кровать, нависая над ней. Он не вошел в нее. Вместо этого он оперся на локти по обе стороны от ее головы. Их взгляды встретились.
И тогда он начал с ее губ. Долгий глубокий поцелуй, как печать. Потом его губы сместились к уголку ее рта, к линии челюсти. Его губы скользнули вниз к шее, задерживаясь, чувствуя ее пульс. Его язык прошелся по коже, а зубы сомкнулись за ключице, заставляя ее вздрогнуть.
Его губы обхватывали самые чувствительные ее места, заставляя ее стонать еще громче, а тело выгибаться. Он заставлял ее ждать.
Она извивалась под ним, ее бедра непроизвольно поднимались, ища контакта, но он продолжал свой путь губами и языком. Ее терпение лопнуло.
— Омер... — её голос был хриплым шёпотом. — Пожалуйста...
Он приподнял голову от её живота, его взгляд в полутьме был непроницаемым.
— Пожалуйста, что? — его голос прозвучал низко и спокойно, контрастируя с бурей, которую он в ней разжег.
Она не могла выдержать этого взгляда, от которого внутри всё сжималось. Она закрыла глаза, её пальцы впились в его плечи.
— Войди в меня...
Он замер на мгновение. Это было то, чего он ждал. Не просто готовности тела, а ее полной капитуляции.
— Смотри на меня, — снова приказал он.
Она открыла глаза, и в них стояли слёзы от переизбытка чувств.
Только тогда он удовлетворил её просьбу. Медленно он приподнял её бёдра одной рукой, а другой направил себя. И так же медленно, давая ей прочувствовать каждый миллиметр, вошёл в неё.
Он не стал двигаться сразу. Он дал ей время привыкнуть. Он чувствовал, как дрожит всё её тело.
— Вот так? — прошептал он.
Она не ответила, лишь кивнула, закусив губу, и её ноги обвили его поясницу, притягивая его ещё глубже.
Когда он полностью вошёл в неё, её руки поднялись к его спине. А ногти впились в его кожу, оставляя жгучие следы.
Он ощутил эту боль как ещё один всплеск удовольствия, видя, как она теряет контроль. Он поймал её руки, и поднял их над её головой, сплетая со своими в тугой, неразрывный замок.
Его губы нашли ее шею. Он не просто целовал. Он впивался в неё.
Скованная, она могла лишь откинуть голову назад, подставляя ему шею. Каждый укус, каждый влажный поцелуй на её шее посылал в её мозг новые электрические разряды, которые сливались с мощными, глубокими толчками его тела внутри неё.
Он чувствовал, как её внутренности начали судорожно сжиматься вокруг него, как её тело застыло в напряжении. Он ускорил движения бёдер, делая их короче, но более резкими, бьющими прямо в самую суть. Его губы нашли её ухо.
— Кончай для меня, — прошептал он хрипло, и это был приказ, заклинание.
И она подчинилась. Оргазм накрыл её не волной, а взрывом. Её тело выгнулось. Глухой, раздирающий крик вырвался из её груди, и её внутренности сжали его с такой силой, что он сам застонал. Он продолжал двигаться, продлевая её конвульсии, пока сам не кончил. Он довёл её до края и заставил упасть.
Он ослабил хватку, разжал их сплетённые пальцы. Её руки безвольно упали по сторонам.
В комнате не было слышно ничего, кроме их тяжёлого дыхания и вечного гула прибоя за окном. Воздух был густым, наполненным запахом секса, пота, её духов и его кожи.
Он остался в ней, ещё глубоко внутри, чувствуя, как её внутренности медленно пульсируют вокруг него, подчиняясь последним отголоскам спазмов. Он опустил голову ей на грудь.
Её пальцы слабо провели по его мокрой от пота спине, нащупывая свежие, жгучие полосы от её ногтей.
Он вздохнул, и его дыхание обожгло её кожу.
— Какая же ты дикая, — прошептал он в её грудь.
Она не ответила. Просто слабо сжала пальцы на его коже.
Они лежали так, может, минуту, может, десять. Время потеряло смысл. Сознание медленно возвращалось, принося с собой обрывки мыслей. Он почувствовал, как её тело под ним окончательно расслабилось, и медленно вышел из неё.
18+
Он перевернулся на бок, но тут же притянул её к себе, уложив её голову себе на плечо, а её спину прикрыв своим телом, как бы защищая от несуществующего холода. Его рука легла ей на живот. В это время ее рука нашла его руку на своём животе и прикрыла её сверху.
Никто не говорил. Слова казались слишком грубыми для той хрупкой тишины. Говорило их дыхание. Говорило тепло их тел. Следы на его спине и её шее.
Они лежали в темноте, смотря в потолок, каждый погружённый в свой внутренний хаос. Только что они достигли такой близости, какой редко достигают люди за всю жизнь. И только что они, сделали своё грядущее расставание в тысячу раз более мучительным. Они лежали, цепляясь друг за друга в темноте, как утопающий корабль, который вот-вот уйдёт ко дну.
2....
.
.