День 6
Сон Кывылджим был бездонным и тёплым, как пучина после долгого падения. Её тело, приятно ноющее в мышцах, было полностью расслаблено. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и дышала ровно и глубоко.
Первое, что вторглось в её царство покоя, было лёгкое прикосновение губ к её плечу. Оно было таким нежным, что слилось со сном. Потом губы повторили путь — от плеча к шее, оставляя за собой след тепла. Она недовольно вздохнула во сне и потянула одеяло выше.
Но настойчивость возрастала. Поцелуи стали более осознанными, влажными и тёплыми. Они переместились на её щёку, на скулу, на виски. Его дыхание смешалось с её дыханием.
— Кывылджим, милая, — прошептал он,— Время волшебства.
Она ответила непонятным мычанием и попыталась отодвинуться, но её движение было вялым. Её тело было измотано вчерашней ночью — каждое прикосновение напоминало о недавней страсти. Просыпаться было физически тяжело.
Он понял это. Его рука, лежавшая на её талии, начала медленно гладить её бок. Поцелуи не прекращались, теперь они опускались на её обнажённую спину.
— Если не проснёшься, придётся искать другой способ, — его голос звучал с улыбкой прямо у неё в ухе.
Это заставило её веки дрогнуть. Она приоткрыла один глаз, но увидела лишь темноту комнаты и слабый свет от цифровых часов: 4:30.
— Омер... это безумие... — её голос был хриплым от сна и прошлой ночи. — Ещё ночь. Ты же сам меня... — Она не закончила, снова закрывая глаза.
— Я знаю, что сделал, — он перевернул её на спину, и теперь его поцелуи обрушились на её лицо: на сомкнутые веки, на кончик носа, на губы, — И теперь я предлагаю компенсацию. Но её нужно получить до восхода солнца.
Он приподнялся, сел на край кровати и начал мягко тянуть её за руку, пытаясь посадить.
— Пять минут... — она безнадёжно заныла, позволяя ему приподнять её, но её голова безвольно падала ему на грудь. Она была как игрушка, мягкая, тёплая и абсолютно не желающая сотрудничать. Её истощение было ему лестно и забавно.
Тогда он сменил тактику. Он перестал её тормошить. Вместо этого он обнял её, прижал к себе и начал нежно растирать её спину, тёплыми кругами ладоней. Разминал затекшие мышцы шеи, плеч. Это было уже не будящее прикосновение, а забота. И это сработало лучше любых слов.
Стон облегчения вырвался у неё из груди. Тело начало понемногу оживать под его руками. Она открыла глаза и уставилась на него, уже почти проснувшаяся, но всё ещё недовольная.
— Что ещё может быть важнее сна в пять утра? — спросила она, но в её голосе уже пробивалось любопытство.
— То, что случается раз в жизни, — таинственно ответил он, целуя её в нос. — Одевайся. Иначе понесу на руках. В чём есть.
И видя его решимость — ту самую, что вела её по горной тропе, — она сдалась. Со стоном она сползла с кровати, её ноги были ватными. Он помогал ей, а она позволила ему себя одевать, как ребёнка, и в этот момент поняла, что проиграла эту войну окончательно и бесповоротно. Не его напору, а его заботе. И этот вид капитуляции был самым сладким из всех.
В полутьме кухни он быстро сварил два кофе «с собой». Горький, бодрящий аромат смешался с предрассветной прохладой.
— Выпей. Это всё, что будет до... сюрприза, — сказал он, протягивая ей кружку.
Она сделала глоток, морщась от крепости, но благодарная за это топливо. Попытка заглянуть в холодильник за йогуртом была тут же мягко пресечена.
— Нет времени. Завтрак будет... с видом. — Он взял её за руку и повёл к выходу.
Они крались по спящему отелю. У служебного выхода, их уже ждал немаркий внедорожник.
Он открыл ей дверь, помог сесть. Сам обошёл машину, сел за руль. Двигатель завёлся с тихим урчанием.
— Пристегнись, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая, авантюрная нота, что была перед багги.
Он вырулил на пустынную дорогу, и Каш, окутанный синей дымкой, начал оставаться позади. Он ехал уверенно, а она сидела, прижав тёплую кружку к груди, и смотрела на его профиль, освещённый зеленоватым светом приборной панели. В его сосредоточенности, в том, как он заранее всё продумал было что-то невероятно взрослое и романтичное одновременно. Это не был спонтанный порыв. Это был план. И тот факт, что он потратил силы на этот план для неё, тронул её глубже, чем любое признание.
— Ты вор? — спросила она вдруг, глядя в темное окно. — Крадёшь женщин из отелей до рассвета?
— Только одну, — ответил он, не отрывая глаз от дороги, но уголок его губ дрогнул. — Самую ценную. И только на несколько часов.
Они ехали в горы по знакомой, но в темноте казавшейся чужой дороге. Он не включал музыку. Только шум мотора, шин и их дыхание. Она допила кофе и положила пустую кружку в подстаканник. Чувство голода притупилось, его заменило щемящее ожидание. Он увозил её в неизвестность, и она, привыкшая всё контролировать, с удивлением обнаружила, что ей это нравится. Она доверяла ему. Полностью. Как на той тропе. Только теперь тропа была асфальтовой, а он вёл её не просто вверх, а навстречу рассвету, который, она чувствовала, будет особенным.
Внедорожник свернул с основной дороги на грунтовку и, подпрыгивая на кочках, выехал на огромное, плоское горное плато. И тут Кывылджим замерла, прижавшись лицом к стеклу.
Плато было похоже на сцену из фантастического сна. В предрассветной мгле, подсвечиваемые мощными прожекторами, на земле лежали и уже медленно поднимались в небо гигантские воздушные шары. Это было одновременно грандиозно и призрачно красиво.
Но её взгляд тут же выхватил один шар, который ещё стоял на земле. Он был больше других, а его корзина, украшенная резьбой, была не плетёной, а похожей на небольшую деревянную лодку. Рядом суетилась небольшая команда, и пилот, увидев их фары, помахал рукой.
— Это... наш? — прошептала Кывылджим, не в силах оторвать глаз от зрелища.
— Наш, — подтвердил Омер, глуша двигатель. — Последний. Чтобы ни с кем не делить рассвет.
Он вышел, открыл ей дверь. Холодный горный воздух ударил в лицо, заставляя вздрогнуть. Но восторг был сильнее. Она вышла, её ноги слегка подкашивались уже не от усталости, а от переполняющих эмоций. Она смотрела, как их шар, под дружные возгласы команды, начал медленно выпрямляться. Горелка метала в него столб золотого пламени, и от этого тепла стало теплее и физически, и на душе.
Пилот, мужчина с улыбкой во всё лицо и в лётной куртке, подошёл к ним.
— Господин Омер, добро пожаловать! Всё готово. Как раз вовремя! — Он перевёл восхищённый взгляд на Кывылджим. — И для вас, госпожа... это утро будет самым красивым рассветом.
Омер поблагодарил его и взял Кывылджим за руку, ведя к корзине. В этот момент ещё один шар, оторвался от земли совсем рядом и поплыл вверх, заслоняя на мгновение звёзды. Она вскрикнула от восторга, сжимая его руку.
— Боишься? — спросил он тихо, уже у самой корзины.
— Нет, — ответила она твёрдо, глядя в его глаза, отражавшие отблески пламени. — С тобой — нет.
Он помог ей переступить борт. Корзина была просторной, но уютной. Пилот что-то проверил, дал им толстые куртки со словами «Наверху холодно» и последние инструкции. И вот горелка взревала в последний раз, шар дрогнул, и земля под ногами мягко ушла вниз.
Они оторвались. Бесшумно, плавно. И в этот самый момент, будто по команде, солнце показало свой первый луч из-за далёких вершин гор. Он ударил в их шар, заставив его засиять, заливая золотом весь мир внизу: проснувшийся Каш, бирюзовое море, а так же другие шары.
Кывылджим стояла, облокотившись о борт, и слёзы текли по её щекам безо всякого стыда. Это был не просто сюрприз. Это был подарок, завернутый в сам рассвет. И она понимала, что этот час парения в небесах, украденный у утра и у реальности, станет тем совершенным, невозможным моментом, который она будет хранить в себе всегда, даже когда он — человек, устроивший это чудо, — исчезнет из её жизни. Она обернулась к нему. Он смотрел не на пейзаж, а на неё. На её сияющее, мокрое от слёз лицо. И в его взгляде было всё, что он не мог сказать словами: восхищение, грусть и тихая благодарность за то, что она здесь, с ним, в этой летящей корзине над миром.
Их взгляды встретились. Никто не сказал ни слова. В этой тишине неба слова были бы грубы и бессмысленны.
Тогда она отпустила борт. Сделала два неуверенных шага по качающемуся полу корзины. А потом ещё два. И вот она уже стояла перед ним.
И она обняла его. Она обвила его шею руками, притянула его к себе и прижалась всем телом. Это был не порыв страсти. Это был жест ища опоры. Она вложила в эти объятия весь свой восторг, всю свою грусть, всю свою немую любовь.
Он мгновенно ответил ей. Его руки обхватили её за талию, прижимая крепче. Он опустил лицо в её шею, в её волосы, и просто дышал. Они стояли так, раскачиваясь в такт лёгким воздушным потокам, две фигуры, слившиеся в одну на фоне слишком прекрасного мира внизу.
Они стояли, сплетённые воедино, и время в их летящей капсуле текло иначе. Пилот, тактично отвернувшийся к приборам, был лишь тенью их мира. Весь мир сузился до точки соприкосновения их тел, до звука дыхания друг друга.
Омер, слегка оторвался от её шеи. Не отпуская её талию, он отклонился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Её глаза были влажными. В этот момент в его взгляде что-то переломилось. Вся сдержанность, вся нежность сменилась вспышкой чего-то дикого и бескомпромиссного.
Он не стал спрашивать. Не стал медлить. Он просто наклонился и поймал её губы своими.
Это был поцелуй-захват. Поцелуй, в котором выплеснулась вся накопившаяся за дни ярость против неизбежности, вся боль от предчувствия потери, вся невыносимая нежность, не находящая выхода. Он целовал её глубоко, властно, почти грубо, забыв обо всём на свете. Его руки впились в её спину, прижимая её к себе так, что ей стало трудно дышать, но это было лишь сладкой, желанной пыткой.
Она ответила ему с той же силой, её пальцы вцепились в его волосы, её тело выгнулось навстречу. Она не думала о пилоте, о шаре, о земле далеко внизу. Существовал только вкус его губ, смешанный со вкусом её слёз, запах его кожи и оглушительный гул в ушах.
Пилот сделал вид, что проверяет карту, улыбнувшись про себя уголком губ. Он видел такое не раз — пары, пойманные магией высоты и красоты. Но эта пара... в них была какая-то особая, трагическая интенсивность, будто они целовались не в начале чего-то, а в конце.
Этот поцелуй под небом был их последней, отчаянной попыткой остановить время. В нём они пытались сжечь все оставшиеся слова, все обещания, которые нельзя дать, все чувства, которым не суждено найти дорогу в будущее. Они целовались так, будто хотели забрать друг друга в себя навсегда, чтобы хватило на всю оставшуюся, пустую жизнь врозь.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы остались прижатыми, глаза закрыты. Горелка хлопнула где-то рядом, напоминая о реальности. Но несколько секунд они ещё существовали в своём пузыре, в поцелуе на краю неба.
Он ничего не сказал. Вместо этого он мягко развернул её в своих объятиях, повернув спиной к себе, и снова прижал к своей груди. Одной рукой он по-прежнему обнимал её за талию, а другой указал вперёд, за борт, в сторону, противоположную солнцу, которое уже поднялось достаточно высоко.
— Смотри, — прошептал он ей в ухо.
И она увидела.
Солнце, уже ослепительное, играло с долинами теней на склонах гор. Оно выхватывало из полумрака целые ущелья, окрашивая их в тёплые оттенки. Лучи пробивались сквозь редкие облака, создавая в небе гигантские веерные лучи.
Он водил её взглядом, показывая детали: как свет играет на крыше одинокого домика в долине, как он зажигает искры на стекле, как окрашивает в розовый цвет паруса маленькой яхты далеко в море.
Она молчала, впитывая это зрелище, чувствуя тепло его тела за спиной и его указательный палец, мягко направляющий её внимание. Он делился с ней не просто видом, а своим видением. Своим умением видеть прекрасное в деталях. Он дарил ей не только небо, но и свой взгляд на мир.
— Я подарил тебе это небо, Кывылджим, — произнёс он, и слова его звучали не как метафора, а как простая констатация факта. — Весь этот рассвет. От первой розовой полоски до последнего луча в долине. Эти тени, этот туман... Это всё теперь твоё.
Он сделал паузу, дав ей прочувствовать тяжесть этих слов.
— Я не могу подарить тебе будущее. Не могу подарить обещания, которые, возможно, не смогу сдержать. Но это... это могу. — Его рука слегка сжала её. — Это настоящее. Это здесь и сейчас. И никто и никогда не отнимет его у тебя. Когда бы ты ни вспомнила этот полёт... это небо будет твоим. Только твоим. И в нём... всегда будем мы. Вот такие.
В его словах не было пафоса. Была странная, практичная романтика человека, который привык работать с тем, что можно уловить и сохранить. Он не мог сохранить их чувство в бутылке, как духи. Но он мог подарить ей целое небо на рассвете. И этим жестом он словно говорил: наше «мы» было таким же огромным, прекрасным и невозможным, как этот вид. И таким же вечным в своей мимолётности.
Она не обернулась. Она лишь прикрыла глаза, чувствуя, как новая волна слёз подступает к горлу, но теперь это были слёзы не от восторга, а от невыносимой, горькой благодарности. Он был прав. Он дарил ей не иллюзию будущего, а кристально чистое, законченное прошлое. И в этом был его самый страшный и самый честный поступок. Она кивнула, прижавшись затылком к его груди, дав ему понять, что она приняла этот дар. Приняла небо. И вместе с ним — всю тяжесть осознания того, что за такой подарок платят вечной разлукой.
Посадка была мягкой, почти неощутимой. Корзина коснулась травы, чуть проскребла по земле и замерла. Машина сопровождения уже мчалась к ним по полю. Волшебство кончилось. Вернулась реальность — твёрдая почва под ногами, звук мотора, голоса команды, помогающей выбраться из корзины.
Они молча поблагодарили пилота. Омер помог Кыввлджим переступить борт. Ноги у неё слегка дрожали — не от страха, а от контраста. Он взял её за руку и повёл к ждущему внедорожнику.
Команда уже хлопотала вокруг шара, собирая его. Они стояли в стороне, в колкой утренней траве, ещё не в силах разорвать связь с только что пережитым.
Омер взял её лицо в ладони, большие пальцы провели по её влажным от высохших слёз щекам.
— Ну что, лётчица? — спросил он, и в его усталых глазах дрогнула тёплая искорка.
Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали.
— Это было... нереально. Как будто я умерла и попала в рай. Только...
— Только что? — он не отпускал её взгляд.
— Только в раю, наверное, не так больно, — выдохнула она честно.
Он кивнул, понимающе. Его пальцы мягко зацепили прядь волос, выбившуюся из-под капюшона куртки.
— Боль — это плата за чувства. За такие моменты всегда платят болью. Иначе они чего-то стоили бы.
— Ты всегда так... мудро и печально всё формулируешь? — она сделала шаг ближе, будто ища тепла.
— Только когда дело касается чего-то настоящего, — ответил он, обнимая её за плечи и направляя к машине. — Всё остальное — просто слова в рекламном буклете.
Он открыл ей дверь. Перед тем как сесть, она обернулась, глядя на последние полосы их шара, которые команда уже укладывала в большой чехол.
— И что теперь? — спросила она тихо, глядя не на него, а на исчезающее чудо.
Он последовал за её взглядом.
— Теперь — завтрак. Самый важный приём пищи после полёта в небеса. — Он помог ей сесть, его рука на мгновение задержалась на её плече. — А потом... потом мы вернёмся в отель. Но не сейчас. Сейчас у нас ещё есть время. И я знаю одно место, где делают кофе, от которого воскресают мёртвые, и подают мёд, собранный с горных цветов.
Он закрыл дверь, обошёл машину и сел за руль. Перед тем как завести мотор, он посмотрел на неё.
— Договорились?
Она кивнула, уткнувшись лбом в прохладное стекло, и прошептала:
— Договорились.
Он выехал с поля и взял курс не в сторону отеля, а вглубь гор, по дороге, которой они ещё не ездили.
— Куда? — спросила она зная, что он не ответит прямо.
— Туда, где кормят не туристов, а путников, — сказал он загадочно. — И где кофе варят на углях, а не в машине.
Они ехали молча. Она смотрела, как за окном меняются пейзажи: сначала виноградники, потом сосновые леса, потом скалистые склоны. Он вёл машину уверенно, явно зная дорогу.
Через полчаса он свернул на узкую тропу, и через пятьсот метров они выехали на маленькую, утопавшую в зелени поляну. На краю её стоял не дом, а деревянная беседка. Рядом паслась коза, привязанная к дереву.
Из беседки вышел человек — не старик, а мужчина лет пятидесяти, с бородой и спокойным лицом. Он что-то помешивал в котле над огнём.
— Омер, приехал? — крикнул он, не отрываясь от дела.
— Приехали, брат Мустафа, — крикнул в ответ Омер и, обойдя машину, открыл дверь Кывылджим.
Мустафа лишь кивнул им и махнул рукой в сторону стола под навесом. На нём уже стояли глиняные миски, кувшин с водой и пучок зелени.
— Это... — начала Кывылджим.
— Мустафа. Бывший пастух. Теперь он... философ на полставки и лучший повар в радиусе пятидесяти километров, — пояснил Омер, усаживая её за стол. — Он не спрашивает, что ты хочешь. Он даёт то, что нужно.
Вскоре Мустафа принёс им еду. Это был не завтрак в привычном понимании. Миска холодного айрана с мятой. Тёплая лепёшка, с томатами и яйцом. Маринованные стебли какого-то дикого растения, хрустящие и кислые. И главное — ягнёнок, томлённый в глиняном горшочке.
Омер налил ей айрана.
— Пей. Это восстановит душу после полёта. Проверено.
— Ты часто тут бываешь? — спросила она, отпивая густую, соленую жидкость.
— Каждый раз, когда приезжаю. Это... якорь. — Он посмотрел на Мустафу, который сел на камень у очага и начал чинить сбрую. — Здесь ничего не меняется. Ни вкус еды, ни вид, ни тишина. После Парижа... мне это нужно.
Они ели молча, и эта еда была лекарством. Каждый кусок, каждый глоток возвращал её с небес на землю. Он делился с ней не роскошью, а своим личным убежищем. Местом силы. Это был дар более глубокий, чем полёт на шаре. Это было доверие.
Когда они допили кофе, сваренный Мустафой прямо на углях, Омер взглянул на неё.
— Ты в порядке? — спросил он с лёгкой улыбкой.
— Нет, — ответила она. — Но теперь я... насыщена. И это уже что-то.
Он кивнул, расплатился с Мустафой и они поехали обратно.
Когда они вернулись отель, солнце уже было высоко. Отель жил своей курортной жизнью: шум у бассейна, звон бокалов, беззаботный смех. Их возвращение с гор, пропахших дымом и тишиной, было резким, почти болезненным контрастом.
Омер припарковал машину, и в салоне на секунду повисла тяжёлая тишина.
Кывылджим повернулась к нему. Её лицо было серьёзным.
— Я не хочу идти в номер, — сказала она твёрдо. — Я не хочу... начинать собираться. Ещё нет.
Он смотрел на неё, понимающе кивая.
— Что ты предлагаешь?
— Пляж, — выдохнула она, глядя в сторону моря. — Просто... пляж. Я хочу последний раз почувствовать солнце на коже.
— Хорошо. Пляж. Но при одном условии.
— Каком?
— Никакой грусти, только смех, радость и твоя прекрасная улыбка.
— Идет, — кивнула она, направляясь в сторону отеля.
Они поднялись в номер лишь затем, чтобы переодеться в купальники. В её люксе витал их общий запах, смятые простыни кричали о прошлой ночи. Она быстро надела бикини, накинула парео. Пока он ждал её в плавках, с полотенцами через плечо.
На пляже было людно. Они нашли два свободных шезлонга у самой воды и устроились. Сначала просто лежали, закрыв глаза, подставляя лица солнцу, слушая смех детей и плеск волн. Потом она встала.
— Иду купаться.
— Подожди, — он поднялся следом.
Они зашли в воду вместе. Вода была тёплой, ласковой. Она поплыла от берега, а он последовал за ней, держась на расстоянии, но всегда рядом. Они не болтали, не смеялись. Просто существовали в одной стихии, чувствуя солёную воду на коже.
Вернувшись на шезлонги, она устроилась обернув полотенце вокруг груди, и сняв мокрый верх купальника. Достала телефон.
Не для того чтобы что-то читать, а просто чтобы уставиться в экран, дать глазам хоть какую-то точку фокуса, кроме надвигающейся пустоты. На экране мелькали уведомления из Стамбула, сообщения от коллег. Они казались голограммами из другой, призрачной жизни.
Тень упала на экран. Она подняла голову. Омер стоял с двумя высокими бокалами в руках. В них переливалась густая, розоватая жидкость со льдом и мятой.
— Прошу мадам, ваш коктейль « Прощальный саундтрек», — произнёс он, протягивая ей один бокал. — Бармен сказал, что это фирменный коктейль отеля.
Она взяла бокал. Пальцы коснулись его пальцев. Холод стекла был приятен на раскалённой коже.
— «Прощальный саундтрек», — повторила она, глядя на жидкость. — Он горько-сладкий?
— Попробуй.
Она сделала глоток. Вкус был сложным: сладкая клубника, терпкий гранатовый сироп, лёгкая горчинка тоника и крепкий ром.
— Да. Горько-сладкий. Как и полагается, — сказала она, и голос её дрогнул.
Он присел на край её шезлонга, спиной к морю, глядя на неё.
— Что там, в твоём призрачном мире? — кивнул он на её телефон.
— Реальность зовёт, — она положила телефон экраном вниз на полотенце. — В понедельник совещание по новому проекту. Нужно лететь в Анкару.
— А у меня во вторник презентация для инвесторов в Ницце, — отпил он из своего бокала. — Нужно лететь в Париж, а оттуда на поезде.
Они помолчали, слушая, как их «здравый смысл» выстраивает железобетонные стены обратно.
— Как странно, — прошептала Кывылджим, глядя не на него, а куда-то вдаль, за его плечо. — Мы можем обсуждать логистику наших расставаний, сидя рядом. И это даже не кажется абсурдным.
— Потому что мы взрослые, — сказал Омер, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — Взрослые, умеющие заключать сделки. Даже с собственным сердцем.
— Худшая сделка в моей жизни, — она закрыла глаза, чувствуя, как солнце и алкоголь бьют в голову.
— И в моей.
Он протянул руку и убрал с её щеки мокрую прядь волос, заправив её за ухо. Прикосновение было таким нежным, что у неё сжалось горло.
— Я сегодня хочу... забыть, что сегодня последний день, — сказала она, открывая глаза. В них стояла мольба.
— Хорошо, — он кивнул. — Тогда давай просто... будем. Как вчера. Как позавчера. Пока не придёт вечер и этот чёртов маскарад.
Они допили свои «прощальные саундтреки» и пошли вдоль берега, босиком, по кромке набегающих волн. Говорили о ерунде. Смеялись над чайкой, которая пыталась украсть чей-то круассан. Собирали необычные камушки и отдавали их друг другу — «на память о том, чего не будет».
Разговор перескакивал с темы на тему с безумной скоростью.
— Если бы ты был морским животным, кем бы ты был? — спросила Кывылджим, подбрасывая ракушку.
— Осьминогом. Уверен. Много рук, чтобы всё успеть, и мастер камуфляжа, — не задумываясь, ответил Омер.
— Скучно! Я думала, ты скажешь «дельфин» — умный и игривый!
— Дельфины слишком шумные. А я ценю тишину. — Он поднял с песка плоский камешек и запустил его «блинчиком» по воде. — А ты?
— Морская выдра! Бесшабашная, люблю плавать на спине и разбивать ракушки о камень! — она расставила руки и сделала несколько смешных шагов, подражая неуклюжей выдре.
Он рассмеялся, и это был тот самый, редкий, звонкий смех, который она обожала.
— Ты больше похожа на птицу — быструю, резкую и с острым клювом для колких замечаний!
— А-а-а, так я «острая на клюв»?! — она с преувеличенным негодованием топнула ногой, брызги песка полетели на него. — Вот получи!
И побежала от него вдоль берега, смеясь через плечо.
Он, конечно, бросился в погоню. Он был быстрее, но она петляла, уворачиваясь от его рук, её смех смешивался с криками чаек. Наконец, на самом краю воды, он настиг её. Он не просто схватил её за руку. Он с разбегу подхватил её на руки, крепко обхватив под коленями и спиной.
— Сдавайся, птичка!
— Никогда! Я выдра, помнишь? Я буду брыкаться! — она хохотала, пытаясь вырваться, но её попытки были совершенно несерьёзными.
И тогда он начал кружить её. Медленно сначала, потом всё быстрее, так что мир вокруг превратился в размытую карусель. Она вскрикнула от неожиданного головокружения и восторга, вцепившись ему в шею.
— Остановись! Я сейчас упаду! — закричала она, но в её голосе не было страха, только чистая радость.
— Я никогда не уроню тебя, — выдохнул он, замедляя вращение, но не отпуская её.
Он держал её на весу, их лица были совсем близко. От смеха они оба запыхались. Её глаза сияли, щёки порозовели. Он смотрел на неё, и его собственное лицо озаряла широкая, беззаботная улыбка, которую она видела так редко.
Когда смех немного стих а дыхание выровнялось. Он всё ещё держал её на руках, а она обвила его шею.
Они смотрели друг на друга. И это уже не был взгляд веселья. Это был взгляд глубокой, тихой нежности. Он медленно, почти нерешительно, приблизил своё лицо к её. Она не отстранилась.
Он поцеловал её. Лёгкий, тёплый поцелуй. Она ответила, и её руки потянули его ближе. Они целовались так долго, как будто в мире не было ничего важнее этого момента — он, стоя по щиколотку в воде, держа её на руках, а она, полностью доверяя ему, отдалась поцелую.
Он медленно опустил её на ноги, но не отпустил, ещё секунду держа за талию, лоб к лбу.
— Нам пора, — прошептал он, проводя рукой по её еще влажным волосам.
— Пора? — она притворно надула губы. — Мы же только начали.
— Пора готовиться к главному событию дня. К финальному акту. — В его глазах вспыхнул знакомый, авантюрный огонёк. — Вечер обещает быть... незабываемым.
Они побрели обратно по пляжу, но уже не бежали и не дурачились. Шли медленно, плечом к плечу, их пальцы иногда касались. Говорили о чём-то простом.
Этот день был самым красивым и самым мучительным. Он был наполнен до краёв светом, морем и невысказанной любовью, обречённой остаться здесь, на этом пляже, вместе с пустыми бокалами от «Прощального саундтрека».
День близился к вечеру Кывылджим вышла из спальни, и время для Омера остановилось. Она стояла в проёме, залитая мягким светом вечерних ламп, и он забыл, как дышать.
Платье. Оно было из тёмного, почти чёрного бархата, но при каждом её движении ткань вспыхивала глубоким синим, как ночное море при лунном свете. Платье облегало фигуру, подчёркивая каждый изгиб, разрез от бедра открывал всю красоту ее элегантных ног. Спина была открыта почти до талии, эта уязвимая и безумно соблазнительная нагота заставили его сердце сделать болезненный удар. Волосы она убрала в гладкий, но не строгий узел, открывая шею. Маска в её руках — чёрная, усыпанная мелкими, мерцающими стразами, словно капли росы на паутине.
Он сам был уже одет в тёмный костюм, чувствуя себя в нём неловко и слишком формально. Но увидев её, он понял, что его наряд — всего лишь фон, тень рядом с этим сиянием.
Он не смог вымолвить ни слова. Просто стоял, и его взгляд, обычно такой аналитичный и сдержанный, стал абсолютно прозрачным. В нём было чистое, нефильтрованное потрясение. И обжигающая нежность, смешанная с болью — потому что эта красота была последним актом, лебединой песней их короткой истории.
— Что? — тихо спросила Кывылджим, видя его молчание. Она слегка покраснела, её пальцы сжали маску. — Я... переборщила? Это платье...
— Нет, — вырвалось у него, голос был глухим, сорванным. Он сделал шаг к ней, потом ещё один. — Нет, ты... - Он запнулся, не в силах подобрать слов. «Прекрасна» казалось слишком банальным, «ослепительна» — недостаточным.
Вместо слов он поднял руку и очень медленно, будто боясь разрушить хрупкое заклинание, провёл кончиками пальцев по её обнажённому плечу, от ключицы до начала открытой спины. Кожа была прохладной и шелковистой. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.
— Омер... — прошептала она, и в её голосе была та же смесь восторга и щемящей грусти.
Это спугнуло его. Это напомнило о прощании, о маскараде, который был лишь красивой оправой для финала. И тогда в нём что-то сорвалось. Вся холодная логика, всё «Правило», вся взрослая рассудительность рухнули под тяжестью этого образа, этого мгновения, этой женщины.
Он резко, почти грубо, притянул её к себе. Не для объятия. Он наклонился и поймал её губы в поцелуе. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был взрыв. Поцелуй, в котором было всё: немое восхищение, яростное желание, отчаяние от неизбежности и безмолвный крик протеста против этой самой неизбежности. Он целовал её так, будто пытался вдохнуть её в себя, запомнить на вкус, навсегда впитать в каждую клетку.
Она ответила с той же силой, уронив маску на пол. Её руки вцепились в лацканы его пиджака, смяв безупречную ткань. Поцелуй был горьким от слёз, которые ещё не успели упасть, и сладким от помады и общей боли.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, они стояли, лоб в лоб, глаза в глаза. Его дыхание было прерывистым, её губы — покрасневшими, помада слегка смазалась.
— Прости, — выдохнул он, не отпуская её. — Я не могу... смотреть на тебя такую и не...
— Не извиняйся, — перебила она, её голос дрожал. — Никогда за это не извиняйся.
Он поднял с пола её маску, и его пальцы дрожали. Он сам надел её ей на лицо, поправил прядь волос. Его движения были теперь медленными, почти ритуальными.
— Ты самая красивая загадка, которую мне довелось увидеть, — сказал он тихо, глядя на неё уже сквозь бархат и стразы. — И самой разгадке не суждено сбыться.
Она взяла его маску и надела на него. Теперь они снова были двумя загадочными незнакомцами. Но под масками горели глаза, в которых не было никаких тайн, только чистая, невыносимая правда.
— Пойдём, — сказала она, протягивая ему руку. — Сыграем наш последний дуэт до конца.
Он взял её руку, прижал к своим губам сквозь тонкую кожу перчатки, которую она надела, и они вышли в коридор, оставив за спиной тишину люкса, которая уже пахла не их общим будущим, а историей, которая вот-вот закончится. Этот поцелуй перед балом стал их настоящим, ничем не замаскированным прощанием. Всё, что будет после — лишь красивая, печальная церемония.
Вечером отель преобразился. Всюду появились маски, чёрные и серебряные, перья, гирлянды. Пришло время бала-маскарада — последнего официального события их отпуска, их последнего общего вечера.
Бальный зал отеля сиял. Маски делали людей призраками, танцующие пары — тенями. Они вошли вместе, и несколько пар глаз с интересом проводили их. Они были той парой, о которой в отеле уже шептались.
Они вышли на паркет. Его рука скользнула с её спины на талию, её пальцы легли на его плечо. Они начали двигаться. Это не был заученный шаг. Это был медленный, почти медитативный ритуал. Они смотрели друг на друга сквозь узкие прорези масок, и в этом взгляде был весь их мир: горы, водопад, шар, грязь, шторм на яхте, утренний кофе.
— Ты помнишь наш первый танец? — тихо спросил он, его губы были близко к её уху, голос заглушался музыкой.
— На яхте? Мы не танцевали, — так же тихо ответила она.
— Танцевали. Качало. И мы держались друг за друга. Это и был наш первый танец.
Она слабо улыбнулась под маской. Он прав. С того момента они и начали этот странный, безумный танец, который вот-вот закончится.
Он притянул её чуть ближе, чем позволял приличный вальс. Её грудь почти коснулась его груди. Она почувствовала, как напряглись его мышцы под пиджаком.
— Я бы хотела, чтобы эта песня никогда не кончалась, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала щемящая искренность, пробивающаяся сквозь маску веселья.
— Она уже заканчивается, — констатировал он, и его рука на её талии сжалась сильнее, будто пытаясь удержать ускользающее время.
Они кружились среди других пар, но были в своём личном вакууме. Свечи мигали, отражаясь в её слезах, которых ещё не было, но которые уже жгли изнутри.
Когда музыка сменилась на более быструю, он без слов повёл её с паркета. Их путь лежал на затемнённую террасу, а оттуда — в тихий зимний сад. Здесь пахло влажной землёй, цветущим жасмином и тишиной. Гул бала стал далёким, призрачным фоном.
Он остановился возле огромной пальмы, в самом укромном уголке. И тут, в полумраке, где их освещали лишь отблески далёких гирлянд, он сделал то, чего не делал весь вечер. Он поднял руки и очень медленно, с невыразимой нежностью, снял с неё маску. Потом снял свою.
Их лица, освобождённые, были бледными и прекрасными в лунном свете, струившемся сквозь стеклянную крышу. На её глазах стояли слёзы. В его взгляде бушевала буря.
— Вот так, — прошептал он, проводя большим пальцем под её глазом, смахивая первую предательскую влагу. — Без масок. Без этих проклятых правил. Хотя бы на пять минут.
— Я не хочу завтра, — сорвалось у неё, голос сломался. — Я не хочу просыпаться и знать, что тебя нет.
— Кывылджим, молчи, — его голос дрогнул. — Не говори этого. Иначе я... я сойду с ума и сделаю что-нибудь глупое. Украду тебя. Улечу с тобой куда-нибудь. А мы не можем.
— Почему?! — в её шёпоте была детская обида и ярость.
— Потому что то, что мы построили здесь... оно как этот бал. Прекрасная иллюзия. Волшебная ночь. Но завтра наступят будни. И мы разобьём это хрустальное чудо о камни реальности. - Он прижал её ладонь к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. - Я не позволю этому чуду рассыпаться в пыль. Я оставлю его здесь... целым. Навсегда.
Он поцеловал её. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй-заклинание. Поцелуй, которым он пытался запечатать всю их историю, всю боль и всю красоту, в один миг, в одно прикосновение губ. Это было прощание души с душой.
— У меня есть кое-что для тебя, — тихо сказал Омер. Его голос в этой тишине прозвучал особенно отчётливо и хрупко. — Не подарок. Память.
Он достал из внутреннего кармана пиджака маленький шёлковый мешочек тёмно-синего цвета, почти чёрного, как её платье. Он был затянут тонким серебряным шнурком. Кывылджим смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова.
Он развязал шнурок, и на его ладонь выскользнул кулон. Это был не огранённый драгоценный камень, а полированный кусочек камня — тёмно-серого, почти чёрного базальта с тончайшими прожилками белого кварца, которые на свету поблёскивали, как морозные узоры. Камень был обрамлен в тонкое, неровное, ручной работы серебро, будто оплавленное огнём. К нему была прикреплена короткая, простая серебряная цепочка.
— Это... — начала она.
— Камень с той тропы, — прервал он её, его пальцы осторожно перебирали гладкую поверхность. — Там, где ты чуть не упала. Я поднял его потом, когда ты отошла. Он хранил тепло солнца и... и отпечаток твоего страха, который ты мне доверила.
Он сделал шаг вперёд. Не говоря больше ни слова, он взял цепочку и, обняв её за шею, застегнул застёжку. Холодок металла коснулся её кожи, а камень лег в ложбинку между ключицами, тёплый от его ладони.
— Я хотел найти что-то идеальное. Розу, жемчуг... — он усмехнулся, и в усмешке была горечь. — Но всё идеальное казалось ложью. А это — настоящее. Как и всё, что было между нами. Грубое, сложное, неровное... но настоящее. И прочное, как этот камень. Он пережил тысячелетия в тех горах. Он переживёт и нашу... разлуку.
Кывылджим подняла руку и коснулась кулона. Поверхность была гладкой, но живой, в прожилках чувствовалась история. Она сжала его в кулаке, чувствуя, как подступают слёзы, которые она больше не могла сдерживать.
— Я... мне нечего дать тебе взамен, — прошептала она, и голос её дрогнул.
— Ты уже всё отдала, — сказал он, кладя свою ладонь поверх её руки, сжимающей кулон. — Эти шесть дней. Это больше, чем я получал от кого-либо за долгие годы.
Он наклонился и поцеловал кулон, а затем — её губы, под которыми он теперь лежал. Поцелуй был солёным от слёз.
— Носи его. И когда будешь трогать, вспоминай не меня. Вспоминай ту себя — смелую, которая пошла за мной по опасной тропе. Вспоминай то утро на яхте. Вспоминай наш водопад. Вспоминай силу, которая в тебе есть. А я... я буду знать, что где-то там, в шумном Стамбуле, живёт женщина с кусочком нашей тихой горы на шее. И мне этого будет достаточно. Почти.
Она не могла говорить. Она только прижала лоб к его груди, держась за кулон, как утопающий за соломинку. Они стояли так долго, пока холод каменного пола не начал просачиваться сквозь тонкие подошвы её туфель, возвращая их к реальности.
Этот простой, неровный камень в серебре стал самым драгоценным и самым болезненным подарком в её жизни. Он не обещал будущего. Он увековечивал прошлое. И в этом жесте — в дарении не украшения, а памяти в камне — была вся суть Омера. Практичная, поэтичная, безумно глубокая и бесконечно печальная.
Когда они вернулись в зал, кулон лежал поверх бархата её платья, холодный и тяжёлый, как сама истина. И всю оставшуюся ночь, даже когда они танцевали, она чувствовала его вес у своего сердца. Напоминание. Обещание.
Последнюю ночь они провели вместе, в её люксе. Но это не была ночь страсти. Это была ночь тихой близости. Они просто лежали, обнявшись, не в силах заснуть, слушая, как утекают последние секунды их общего времени. Говорили шёпотом о мелочах, боясь наступить на ту грань, за которой начинаются слёзы и невозможные обещания.
Он гладил её волосы. Она водила пальцами по его ладони, запоминая каждую линию.
— Спасибо, — прошептала она в темноте.
— За что? — его голос был глухим.
— За эти шесть дней. За то, что показал мне горы. За то, что не отпустил мою руку.
Он не ответил. Просто прижал её к себе так крепко, что стало больно. Но это была хорошая боль. Боль живого, настоящего чувства, которое они обрели и тут же должны были похоронить.
Они заснули под утро, измождённые эмоциями, сплетённые воедино в последний раз. А завтра наступит день в котором их «Правил» не существовало. День расставания.
1...💔 🛫
.
Эта история уже подходит к концу, у нас осталось всего две главы. И мне бы очень хотелось, чтобы вы поделились своим мнение, впечатлением, какое приключение из всех было для вас самым запоминающимся, самым романтичным? Давайте мы побудем немного активными в комментариях, под этим последним счастливым днем...