День 3
Кывылджим проснулась с лёгким, но упругим узлом тревоги под рёбрами. Не страх, а именно тревожное ожидание, как перед премьерой или важной презентацией. Сегодня была яхта. Сегодня он будет там. После вчерашнего вечера и того пронзительного взгляда через зал это знание было отягощено новым смыслом. Она выбрала практичный, но элегантный наряд: льняные шорты песочного цвета и простую белую майку, которую можно было легко скинуть, оставшись в купальнике. В сумку положила всё необходимое: крем, полотенце, книгу (хотя сомневалась, что сможет читать), бутылку воды. Перед выходом она долго смотрелась в зеркало, поправляя волосы, и сердито отбросила помаду — это было бы слишком. «Просто обычный день на море», — пыталась убедить себя, но внутренний голос усмехался.
Омер был готов раньше. Оделся в тёмно-синие плавательные шорты и серую футболку. Его сборы были выверены до мелочей: в водонепроницаемом чехле — камера, блокнот, карандаш. Вчерашняя ревность оставила после себя не смущение, а холодную, сосредоточенную решимость. Он не позволит эмоциям взять верх. Он будет наблюдать. Анализировать. И, возможно, понять, что же это за «аромат» такой невыносимо сложный и притягательный. Он вышел на террасу, глядя на причал, где уже готовилась к отплытию белая яхта «Афродита». Его лицо было спокойным, почти каменным.
На причал они прибыли почти одновременно, с разных сторон. Кывылджим шла быстро, её сандалии чётко отбивали ритм по деревянному настилу. Омер — медленнее, с рассеянным видом туриста, разглядывающего снасти на лодках. Их взгляды встретились у трапа. Она первой отвела глаза, делая вид, что ищет что-то в сумке. Он пропустил её вперёд коротким, вежливым жестом. Ни слова. Другие гости — те самые «шесть счастливчиков»: немолодая влюблённая пара, девушка-блогер с огромной соломенной шляпой и пара друзей-итальянцев — уже поднимались на борт, создавая необходимый фон.
Яхта была роскошной, но в традиционном стиле: палуба из тёплого дерева, белоснежные борта, просторные мягкие матрасы на корме под тентами. Капитан, бородатый и улыбчивый, и два матроса встретили их коктейлями из свежего сока. Кывылджим устроилась на корме, прислонившись к подушкам. Омер предпочёл место на носу, откуда открывался ничем не замутнённый вид на расступающееся море.
Первые минуты все молчали, завороженные красотой. Каш удалялся, превращаясь в игрушечный городок, прилепившийся к скалам. Вода под кормой клокотала нежно-бирюзовой пеной. Кывылджим закрыла глаза, подставляя лицо солнцу, пытаясь раствориться в моменте. Но её внимание было приковано к точке на самом носу яхты. Она чувствовала его присутствие, как магнитом.
Матросы накрыли лёгкий завтрак на палубе: круассаны, фрукты, оливки, несколько видов сыра. Гости неспешно подходили, болтая. Кывылджим взяла тарелку и нечаянно столкнулась с Омером у столика с напитками. Их руки едва не коснулись над графином с апельсиновым соком.
— После вас, — сказал он. Его голос был низким, без намёка на вчерашнюю ярость или сегодняшнюю иронию. Просто нейтральный.
— Спасибо, — кивнула она, наливая сок.
Они разошлись. Но лед был сломан. Формально.
Примерно через час капитан предупредил, что впереди небольшая волна, так как ветер меняется. Волна оказалась «небольшой» только на моряцком сленге. Небо нахмурилось, и ровная гладь моря вдруг вздыбилась длинными, мощными валами. Яхта начала раскачиваться с неприятной, затяжной амплитудой.
Кывылджим, почувствовала, как мир плывёт у неё из-под ног. Она побледнела, ухватившись за поручень. И тут, словно дежавю, перед ней возник Омер. Он протянул ей руку.
— Идите в центр. Там качает меньше. И смотрите на горизонт, а не под ноги.
Его тон был командным, но в глазах не было насмешки или холодности. Была простая констатация факта и предложение решения. Она, не раздумывая, взяла его руку. Его ладонь была тёплой, сильной и сухой. Он не отпускал её, пока не провёл к более устойчивому месту у мачты, где уже сидели другие пассажиры, хватаясь за всё подряд.
— Спасибо, — выдохнула она, когда мир вокруг перестал так бешено вращаться.
— Не за что, — он стоял рядом, также держась за мачту, его тело служило ей дополнительным щитом от раскачки.
В этот момент яхта резко накренилась на очередной волне. Кыв не удержала равновесие и инстинктивно вцепилась ему в предплечье. Он не отстранился. Наоборот, его свободная рука легла ей на локоть, стабилизируя. Они стояли так несколько долгих секунд — почти в объятиях, сцепленные штормом и взаимной необходимостью. Она чувствовала тепло его кожи, напряжение мышц под ней, его дыхание у себя над головой. Запах моря, солёного ветра и его собственный, холодный древесный аромат смешались в головокружительный коктейль.
Шторм стих так же быстро, как и начался. Солнце снова пробилось сквозь тучи. Он медленно отпустил её локоть. Она разжала пальцы на его руке, оставив на загорелой коже лёгкие белые следы.
— Извините, — пробормотала она.
— Всё в порядке, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая мягкость.
...Яхта «Афродита» замерла в центре бухты, раскачиваясь на едва заметной зыби. Моторы смолкли, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь ленивым плеском воды о борт.
— Время для купания! — объявил капитан, и матрос начал спускать в воду специальную платформу-трап.
Гости, возбуждённые, потянулись к своим сумкам за полотенцами. Кывылджим, стоя у носа яхты, скинула лёгкие шорты и майку, сложив их на скамью. Под ними оказался её бикини цвета тёмной бирюзы — два элегантных треугольника, соединённых тонкими золотыми цепочками. Ткань идеально подчёркивала линии её тела: стройную, но сильную талию, округлые бёдра, длинные ноги. Она наклонилась, чтобы поправить ремешок на лодыжке, и это движение было исполнено такой естественной, животной грации, что Омер, наблюдавший за подготовкой других гостей, невольно задержал на ней взгляд.
И тогда он увидел ее. Не как противника, не как коллегу, а как женщину. Её грудь, упругая и щедрая, красивой, совершенной формы, почти вырывалась из чашечек купальника, обещая свободу при первом же движении. Солнце играло на влажной от солёных брызг коже её декольте, делая её сияющей, как перламутр. Она выпрямилась, откинула голову, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос, и её силуэт на фоне ослепительной синевы неба и моря был таким поразительно женственным и сильным одновременно, что у Омера на мгновение перехватило дыхание.
В голове, всегда занятой анализом и классификацией, пронеслась не мысль, а чистый, нефильтрованный сигнал: «Какая же она... невероятная». Восхищение ударило в него с физической силой — тепло разлилось по груди, а в низу живота ёкнуло.
И тут же, как ледяной душ, пришло осознание.
Что ты делаешь? Ты глазеешь на неё, как мальчишка на пляже. Ты же парфюмер. Ты разлагаешь мир на ноты, а не на изгибы тел. Это недостойно. Это банально. Это именно то, чего она, наверное, и ожидает от всех мужчин вокруг.
Он резко отвернулся, делая вид, что ищет что-то в своём водонепроницаемом чехле. Его собственное тело, обычно такое послушное и контролируемое, предательски отозвалось на этот визуальный импульс. Он чувствовал жар на щеках под загаром. «Идиот. Полный идиот. После всего этого... после её вздорности, после её смеха с тем немцем... Ты позволяешь себе это?»
— Боитесь? — прозвучал ее голос совсем рядом.
Она подошла к трапу и заметила его задумчивость.
Он поднял на неё взгляд, стараясь, чтобы в его глазах читалась только нейтральная вежливость, а не тот вихрь, что бушевал внутри.
— Нет. Просто уважаю глубину, — парировал он.
Сделав глубокий вдох, она прыгнула в воду чистым, уверенным движением.
Он видел, как её тело, гибкое и стремительное, рассекло воду почти без брызг. Через секунду она вынырнула уже в нескольких метрах от яхты, откинула голову, и вода стекала с её шеи, плеч, с той самой красивой, вызывающей линии груди. Она смеялась, крича что-то итальянцам, и её смех звенел над водой.
Омер стиснул зубы, резко отстегнул чехол и, почти не глядя, швырнул его на скамью. «Хватит. Прекрати это. Ты здесь не для этого». Он подошёл к трапу и прыгнул в воду резко, почти грубо, пытаясь ледяным шоком от воды погасить нежелательный жар в крови.
Но даже под водой, в звенящей прохладе, перед его закрытыми глазами стоял её силуэт на фоне солнца — ослепительный, жизнеутверждающий, навязчивый. Он всплыл, отфыркиваясь, и поплыл брасом в сторону от яхты, прочь от неё, пытаясь отвлечься на скалистый берег, на стайку рыбок. Но его периферическое зрение всё равно ловило каждое её движение. Как она плывёт на спине, как поднимает руки, смачивая лицо.
Он мысленно ругал себя снова и снова, но это не помогало. Факт оставался фактом: за ширмой конфликтов и неловких ситуаций он обнаружил объект поразительной, чисто физической привлекательности. И это открытие не упрощало ситуацию. Оно запутывало её в тысячу раз сильнее. Теперь это была не просто интеллектуальная дуэль. Это стало чем-то гораздо более примитивным, опасным и неконтролируемым. И именно это пугало его больше всего.
На обратном пути они уже не прятались по разным углам. Они сидели на одной скамье на корме, не касаясь друг друга, но и не избегая близости. Разговаривали с другими гостями, иногда их реплики пересекались, рождая короткие, осторожные диалоги о красоте береговой линии, о древней Ликии.
Когда яхта причаливала, Омер снова пропустил её вперёд. На пирсе она обернулась, глядя на залитый солнцем борт «Афродиты».
— Это было... неожиданно хорошо, — сказала она, больше сама себе.
— Да, — просто согласился он, стоя рядом. — Очень.
Они пошли к отелю уже не двумя параллельными линиями, а почти рядом, разделённые лишь сантиметрами. Молчание между ними теперь было тёплым, усталым, общим. Шторм был пережит вместе. Глубина — испытана. И что-то между ними сломалось, чтобы освободить место для чего-то нового, хрупкого и бесконечно более интересного. Вечер впереди был полным неизвестности, но уже без прежнего страха. Скорее, с трепетным ожиданием.
Вечер пришел неожиданно. В воздухе висела та особая, бархатная прохлада, которая наступает после жаркого дня у моря. Кывылджим сидела за своим привычным столиком в нише, но на сей раз одна. Перед ней стоял бокал вина, а её взгляд был задумчивым и слегка рассеянным. Образы дня — качка, его крепкая рука, холодная глубина бухты и то странное, напряжённое молчание на обратном пути — крутились в голове, не давая покоя.
Дверь ресторана открылась, и вошёл Омер. Он был в тёмных брюках и простой белой рубашке с открытым воротом. Его взгляд сразу нашёл её. Не колеблясь, он направился к её столику. Она заметила его приближение и на мгновение замерла, не зная, чего ждать — возвращения холодности или новых колкостей.
Он остановился у её стола.
— Кывылджим, — произнёс он её имя впервые. Звучало это на его французском акценте мягко, почти нежно. — Если, конечно, я не помешаю... можно присоединиться? Обещаю, обсуждать физику стекающей воды не буду.
В его глазах не было насмешки, только лёгкая улыбка и что-то неуверенное, что она в нём ещё не видела. Она смотрела на него секунду, затем краешек её губ дрогнул.
— Если обещаете, — сказала она, делая кивок на свободный стул. — То почему бы и нет.
Он сел. Первые минуты были неловкими. Они говорили о банальностях: о том, как быстро стих шторм, о красоте бухты. Потом разговор неожиданно оживился. Он спросил её о работе, и она, увлёкшись, начала рассказывать о сложном проекте реконструкции стамбульского особняка. Он слушал, задавая уточняющие вопросы, и она с удивлением обнаружила, что он понимает не только эстетическую, но и инженерную сторону. Он, в свою очередь, рассказал о поиске аромата для новой коллекции, о том, как запах может вызывать память о месте. Он описал Каш как ароматическую композицию, и его описания были настолько поэтичны и точны, что она слушала, зачарованная.
Они смеялись. Смеялись над глупым анекдотом, который рассказал капитан яхты, над своей же первой ссорой. Смех был лёгким, освобождающим. Исчезла натянутость, исчезло желание уколоть. Они были просто двумя уставшими, но оживлёнными людьми, нашедшими наконец общий язык за бокалом хорошего вина. Его взгляд, который она ловила на себе, больше не был оценивающим или раздражённым. Он был тёплым, заинтересованным.
Когда тарелки были пусты, а вино допито, в воздухе повисла пауза, полная невысказанного.
— Не хотите... прогуляться? — осторожно предложил Омер, глядя не на неё, а на пламя свечи между ними. — На набережной. Дышать уже не жарким, а ночным воздухом.
Она колебалась всего секунду. Мысль подняться в свой люкс и остаться наедине с этими новыми, нерасставленными по полочкам чувствами пугала.
— Да, — ответила она просто. — Хочу.
Ночь поглотила краски дня, оставив лишь серебристые отсветы луны на чёрной воде и золотые гирлянды огней на пришвартованных яхтах. Было тихо и пустынно. Они шли рядом, почти вплотную, их руки иногда случайно касались друг друга. Разговаривали уже меньше, прислушиваясь к шуму прибоя и стуку собственных сердец.
Они остановились у старого каменного парапета, с которого открывался вид на тёмный силуэт их отеля, подсвеченного снизу.
— Сегодня было... — начала Кывылджим, но не закончила.
— Да, — прервал он её, повернувшись к ней. — Сегодня было.
Он смотрел на неё, и в его глазах было то же восхищение, что и днём на яхте, но теперь очищенное от самобичевания, открытое. Луна освещала её лицо, делая черты мягче, а глаза — глубже.
— Я не знаю, как это получилось, — тихо сказал он. — И, возможно, завтра мы оба будем жалеть об этом. Но сейчас... я не могу не сделать этого.
Он медленно наклонился к ней. Она замерла, её глаза широко распахнулись. Шок сковал её. Мысли пронеслись вихрем: «Это безумие. Он же... Мы же...» Но тело будто отключилось от мозга. Оно помнило его руку в шторм, его взгляд за ужином, тепло его смеха.
Его губы коснулись её губ. Сначала осторожно, вопросительно. Пахло им — морем, ночной прохладой и тем самым древесным ароматом, который уже стал таким знакомым.
И тогда шок отступил. Что-то внутри неё дрогнуло, сломалось и уступило. Волна тепла накрыла с головой, смывая все сомнения. Её губы ответили на его давление. Сначала неуверенно, потом — с растущей уверенностью и жадностью. Она подняла руки и запустила пальцы в его ещё слегка влажные от вечерней влаги волосы, притягивая его ближе.
Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-освобождение, в котором выплеснулись все дни взаимного раздражения, недосказанности, притяжения и запретного восхищения. Они стояли, вцепившись друг в друга, у старого парапета, под безучастными звёздами, а мир вокруг сузился до точки соприкосновения губ, тепла тел и бешеного стука двух сердец, нашедших наконец общий ритм.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, они стояли, лоб в лоб, глаза в глаза. Никто не произнёс ни слова. Слова были бы лишними и неуместными. В её глазах уже не было шока. Было потрясение, смятение и сияющее, безудержное счастье. А в её ушах шумело море и бешено стучало сердце.
— Пойдём, — наконец выдохнул Омер, его голос был хриплым, почти чужим. Он не спрашивал. Это было тихое, но непререкаемое повеление, в котором дрожала едва сдерживаемое желание.
Он взял её за руку, и его пальцы сцепились с её пальцами так крепко, будто боялись, что она испарится, исчезнет, как мираж. Они почти бежали по ночной набережной обратно к отелю, их шаги отдавались торопливым, сбивчивым эхом в тишине. Она не сопротивлялась, не задавала вопросов. Её тело, её разум, всё в ней кричало только «да».
В лобби они промчались, как вихрь, не глядя по сторонам. Лифт, ведущий прямо в пентхаус, казался им слишком медленным. В замкнутом пространстве кабины напряжение достигло точки кипения. Он прижал её к зеркальной стене, и его губы снова нашли её губы — уже не вопросительно, а властно, жадно. Её руки впились в его плечи, цепляясь за ткань рубашки. Двери открылись прямо в её прихожую.
Он вошёл за ней, захлопнув дверь за спиной. Единственным светом был лунный серп, плывший в огромном окне над заливом, и огни города далеко внизу. Они не включали лампы. Тени были их союзниками.
Они остановились посреди гостиной, и на секунду время замерло. Он смотрел на неё, и в его глазах пылал тот самый огонь, который она видела в ресторане, но теперь — не сдержанный, а вырвавшийся на свободу. Он медленно провёл большими пальцами по её щекам, сдвигая пряди волос, и его прикосновение было таким нежным, что контрастировало с дикой энергией, исходившей от него.
— Кывылджим... — прошептал он, и в её имени было всё: извинение, вопрос, утверждение.
Она ответила без слов. Её пальцы нашли пуговицы его рубашки и стали расстёгивать их одну за другой, не спеша, с дрожью в руках. Он помог ей, скинув рубашку на пол. Её ладони легли на его грудь, на тёплую, гладкую кожу, чувствуя под ней чёткий ритм сердца. Он в ответ нашел молнию на её платье. Шипящий звук в тишине казался оглушительным. Ткань мягко соскользнула с её плеч и упала к её ногам.
Лунный свет окутал её, выхватывая из полумрака изгибы плеч, линию спины, мягкие контуры груди. Он замер, смотря на неё, как на чудо. Потом его руки обвили её талию, притягивая к себе, и кожа к коже вспыхнула, как от прикосновения раскалённого металла.
Не было больше неловкости, сомнений, правил. Была только животная, всепоглощающая страсть, копившаяся все эти дни конфликтов, взглядов, недоговорённостей. Она вырвалась наружу с такой силой, что сметала всё на своём пути.
Его руки, сильные и решительные, обхватили её бёдра, резко оторвав от земли, и она взвизгнула — не от испуга, а от нестерпимого наслаждения, от потери контроля. Он понёс её в сторону спальни, и её спина, её плечи ударялись о дверной косяк, но боль была лишь острой специей в этом коктейле ощущений. Они были одним сплетённым, задыхающимся существом, жаждущим только одного.
Он прижал её к стене так, что воздух вырвался из её легких со стоном. Он не искал разрешения, а она его не давала — она его требовала, впиваясь ногтями в его плечи, кусая его нижнюю губу, пока не почувствовала вкус металла. Они дышали в одну точку, их лбы были мокрыми от пота, а глаза, в упор смотрящие друг в друга.
СЛЕДУЮЩИЕ СОБЫТИЯ СОДЕРЖАТ КОНТЕНТ 18+
Он оторвал её от стены, и за несколько шагов они рухнули на кровать. Он был над ней, и его поцелуи уже не были нежными. Это был голод. Языком он прокладывал путь по её шее, груди, животу, сжигая кожу, заставляя её извиваться и кричать под ним. Каждое прикосновение было не просьбой, а утверждением. И её тело отвечало, выгибаясь навстречу, требуя больше.
Его руки перемещаются к женскому началу Кывылджим, он начинает ласкать ее через тонкую ткань ее белья, не прерывая при это жаркие поцелуи.
Он отодвинул ее трусики и аккуратно раздвинул ее половые губы, замечая при этом какая она мокрая. Все его жесткие, жадные движения сменились на более нежные. Он проник в нее одним пальцем, нащупывая ее чувствительные точки, когда она начала еще больше выгибаться, хватаясь и сжимая под собой простынь, он ввел в нее еще один палец, стимулируя при этом клитор.
- Мне остановиться?
- Нет не останавливайся, - с трудом проговорила она, хватаясь все больше за простынь, - не останавливайся... Ах...
Другой рукой он уже нащупал застежку ее лифчика, она приподнялась, позволяя ему расстегнуть его, застежка щелканула, и он отбросил его в сторону. Принимаясь ласкать ее грудь, он взял один сосок в рот, играя им, что приносило ей колоссальное удовольствие, в то время как рукой он продолжал доставлять ей удовольствие в паху.
Спустя пару минут он почувствовал еще большую влажность, понимая что Кывылджим достигла оргазма. Она с громким стоном, падает на кровать, откидывая голову на подушку.
Дав ей немного времени отдышаться. Он сново прильнул к ее губам. Он одной рукой сжимая ее грудь, пока его поцелуи следовали от губ, к шее, ключице.
Он оторвался от нее, и его взгляд встретиться с её глазами.
-Ты готова?— его голос был низким, хриплым от страсти. В нём не было неуверенности, хрупкая граница, которую он отказывался переступить без её позволения.
Она не смогла выговорить ни слова, лишь кивнула. Вся её сущность была сведена к пульсации внизу живота, к дрожи в коленях, к его взгляду, пронзающему её насквозь.
Это было сигналом, срывающим последние предохранители.
Он встал с кровати. Его руки потянулись к поясу. Взгляд не отрывался от неё, пока он расстёгивал пряжку, молния расходилась с резким звуком. Он сбросил шорты и всё, что было под ними, одним движением, уже ничто не скрывало его возбуждения, его готовности.
Затем он снова наклонился к ней. Его пальцы, зацепились за тонкие кружевные бока её трусиков. Взгляд всё так же держал её. Он не сводил с неё глаз, когда одним плавным, решительным движением стянул последнюю преграду с её бёдер и сбросил их прочь.
Она откинулась назад раздвигая ноги. Омер лег сверху страстно целуя ее у губы. Через несколько секунд он уже был готов войти в нее, но перед этим еще раз взглянул в ее глаза. Она улыбнулась ничего не сказав. И тогда он медленными движениями вошел в нее. Кывылджим издала резкий стон, что-то смешанное с наслаждением и легкой болью, от его большого размера.
Кывылджим принимает его все глубже в себя, обвивая ногами его тело. Омер начинает наращивать темп, при этом лаская одной рукой ее грудь. Когда Омер понимает что вот вот кончит, он чувствует что она начинает сжиматься вокруг него, получая яркий оргазм. Он не сдерживаясь кончает прямо в нее.
18+
Когда буря утихла, они лежали, в полной тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым, выравнивающимся дыханием и далёким шумом прибоя. Лунный свет теперь лежал на их сплетённых телах полосой.
Он приподнялся на локте и смотрел на неё. Его взгляд был теперь спокойным, почти удивлённым, как будто он не мог поверить в то, что только что произошло. Он мягко провёл тыльной стороной пальцев по её щеке.
— Я... не планировал этого, — хрипло признался он.
— Я знаю, — прошептала она, прикрывая глаза, чувствуя, как по её коже бегут мурашки от его прикосновения. — Никто из нас не планировал.
Он опустился рядом, обнял её, прижав к себе так крепко, будто боялся, что утро всё заберёт. Они не говорили больше ни слова. Слова были бессильны описать то, что только что случилось. Это было концом одной войны и началом чего-то нового, страшного и прекрасного.
Они заснули так — измождённые, счастливые, запутанные, — не зная, что ждёт их завтра, но уже навсегда связанные этой ночью молчаливой, пламенной клятвой, данной телами, а не словами.
.
.
.
.
.