Заводь. Люфтменч

Нина села на пол по-турецки. От кафеля было прохладно и твёрдо косточкам. В комнату сквозь окно проникала позолота лучей, замирая на подоконнике, на полу, играя в тёмных волосах Нины солнечными зайчиками. Она была одна среди четырёх заправленных кроватей, - две из них всегда пустовали - в окружении стульев, тумбочек, столов, шкафчиков и прозрачных солнечных зайчиков, похожих на осколки осени за окном.

В солнечный день тёплой осени, ещё невинно золотой и даже не тронутый пасмурными погодами, все ушли во двор - даже рыжая Аля. Все ещё недавно вернулись из лагерей, соскучились друг по другу и привезли со всех концов большой страны новые истории, которые постепенно должны будут либо забыться, либо обрасти фантастическими подробностями и прочно осесть в стенах Интерната. Интернат - копилка тайн, которую невозможно разбить. Они никогда его не покинут. Свои тайны есть в каждом доме, но только отсюда они не утекают: стены ещё достаточно холодны, чтобы в них можно было хранить лёд. При этом фольклор Интерната настолько богат, что кто-то - смутно признавала своим ещё детским умом Нина - просто обязан был как-то записывать и систематизировать всю быль и небыль, передающуюся из уст в уста. И было бы очень интересно найти этого человека.

Нина осталась в комнате одна, чтобы поговорить со стенами. Она писала куском мела на плитках на полу - и тени отвечали ей. Она писала обо всём на свете и только под конец вспомнила: надо узнать, кто собирает легенды. Тени задумались, а потом указали на лежавшего на полу бумажного журавлика. Нина подползла к журавлику на четвереньках, подобрала его и поднесла к окну. Тонкое стекло озарено огромным костром во дворе. Там рыжее пламя, рыжая осень и рыжая Аля. Она сидит под деревом грустная, когда другие веселятся. Она зачарованно смотрит на огромный гудящий костёр и думает о чём-то. Нина махнула ей, но она не заметила. «Ладно, - подумала Нина, - значит, так надо», - и вернулась к хрупкому журавлику, которого бережно держала в руках. Таких она и сама умела делать. Этот, правда, очень аккуратный, вовсе не мятый нигде. Она очень боялась повредить его заострённые крылья, потому и осторожно спрятала в пустую картонную коробку, когда вернулась в комнату Аля, а за нею вбежал возбуждённый Васька и по-хозяйски плюхнулся на одну из вечно пустующих кроватей.

- Зря, что ты с нами не пошла! - отдышавшись, обратился он к Нине.

Нина как всегда беспечно пожала плечами.

Вася запишет, обязательно запишет это всё в своём дневнике Апрелева.

А о журавлике Нина и забыла, потому что голову её заняли уроки. И не сказать, что она была особенно усердной ученицей, но в первое время, когда учиться было ещё сравнительно легко, она могла бы быть и круглой отличницей. «А она всё витает в облаках!» - вздыхали учителя и вскоре отчаялись вовсе: у них были ещё сотни других трудных детей. Даже учительница рисования в седьмом классе заключила для себя, что как бы хорошо ни рисовала Нина Апрелева, от неё почти невозможно добиться рисунков по заданной теме - девочка-фантазёрка, девочка-себе-на-уме. Она рисует первое, что приходит в голову. Нельзя, конечно же, осуждать её за это, но и жить стоит по правилам коллектива. Нина живёт отстранённо от общества, не принимает активного участия в делах Интерната, если дело не касается каких-либо рисунков к праздникам - и то было до поры. Вскоре Нина ушла в такое затворничество, что её молчаливый мирок составляли лишь фантазии, рисунки, да двое друзей.

Однажды в воскресенье, когда коридоры Интерната опустели, а уроки прекратились, и многие разъехались по домам, Нина и Аля сидели на полу в пустой рекреации и ели карамельки из пакета, лежавшего тут же. Библиотекарша принесла этот пакет ещё в четверг, но Нина убрала его в тумбочку. Васька возмутился - и Нине пришлось написать ему в записке о том, что конфеты надо оставить до выходных. Поколебавшись, он, конечно, согласился, так что тогда, когда в субботу за ним приехали родители, Аля молча принесла из комнаты пакет и протянула ему. У Васьки задрожали руки - он испугался: ему вдруг показалось, что Алька взяла конфеты без спросу, специально для него.

- Бери, - настояла Аля.

Теперь, в воскресенье, она сидела с Ниной в коридоре, потому что в спальню пришла уборщица.

- Сегодня у тебя выходной, - услышала от неё Нина, когда попыталась предложить помощь.

Она слушала Алины истории, где мир был тёмен и оставался синяками на теле. Но она знала: мир вовсе не плох. В мире много ярких красок и светлых моментов - просто надо уметь их видеть. У Али глаза водянистые, бледно-зелёные. Такими глазами - можно ли увидеть, восприять свет? Аля положила голову ей на плечо. Нина слушала, как она дышит. В спальне уборщица стучала шваброй. По коридору шёл кто-то. Нина вгляделась: двое - парень и девушка. У последней движения плавные - как у танцовщицы - и длинные руки. Запястья её звенят браслетами.

В одиннадцать лет кажется, что пятнадцать - уже много. Эти двое в коридоре такие большие, такие взрослые. У них, конечно же, всё хорошо, они счастливые и самостоятельные. Им можно шуметь до утра и не слушаться воспитателей.

Поравнявшись с Ниной и Алей, сидящими на полу, молодые люди остановились. Теперь можно стало рассмотреть позолоченные браслеты на запястьях у девушки, увешанные блестящими подвесками. Талия её была стянута широким кожаным поясом, звенящим гроздьями бубенцов. Нина, кажется, не раз встречала её, видела её ботфорты, пояс, клетчатые брюки, накинутый на плечи мужской серый пиджак. Подняв голову, Нина увидела пышные курчавые волосы, блестящие густой чернотой. В прядях её - Нина вздрогнула - затесался острокрылый бумажный журавлик. Она помнила, что старшеклассницу, звенящую при каждом движении, зовут Наирой, а называют Погремушкой. И на фоне её юноша, одетый в рубаху, какие любил носить генсек Хрущёв, выглядел слишком просто, по-колхозному. Их всегда видели вместе - весело болтающие, смеющиеся.

Но Погремушку младшие всё равно побаивались: их пугала чёрная повязка, закрывавшая её правый глаз.

Погремушка наклонилась к девочкам. Нина увидела, какой у неё был левый глаз - зелёный, с желтоватым ободком вокруг зрачка.

- Это же ты, - обратилась к ней старшеклассница, - картинки к праздникам рисуешь?

Девочка растерянно кивнула. То, что Погремушка заговорила с нею, было слишком неожиданно. Она такая взрослая. Кажется, ей не должно быть никакого дела до тех, кто младше - а она вдруг спрашивает про рисунки. Вот это Нину несколько смутило: с нею так просто заговорили о рисунках, самом сокровенном. Так обычно, наверно, и вытаскивают душу.

- А у тебя определённо талант! - улыбнулась Погремушка.

Аля обратила на неё безразличный взгляд мутных глаз, стеснённо подтягивая длинные рукава на запястьях, вздохнула. Тени ресниц, отчего они показались ещё длиннее, коснулись её белых щёк. Из-под блекловато-мрачного обрамления смотрела зелёная муть впалых глаз. В них как будто плавало осуждение, прикрытое пеленой апатии.

- Вы же всё знаете, - молвила она, как будто вовсе ни к кому не обращаясь, но слова её были адресованы именно Наире, - а зачем-то спрашиваете. Зачем? - и тут обратила на неё лицо.

Та отпрянула. На поясе её взвизгнула гроздь бубенчиков.

Странная, страшная девочка. Что общего у неё может быть с таким светлым созданием как Нина Апрелева? Да, её имя Погремушка знала. Ещё она знала почти всё об этих стенах.

Набрав в лёгкие воздух, натянув улыбку, она ответила вкрадчиво и загадочно:

- Невозможно знать всё.

За её плечом хохотнул юноша в расшитой рубашке, но тут же изменился в лице, когда Аля парировала уверенно:

- Возможно.

Он нахмурился. Сдерживая булькающий в горле смех, он хотел было объяснить девочке, что она неправа, уже наклонился к ней, но Наира выставила руку. Лицо её было серьёзно.

- Она права, Егор.

Юноша уставился на неё удивлённо.

- Ты же сама только что говорила обратное!

- Я имела в виду людей, - со странной улыбкой пояснила ему - да и не только ему, но и себе - Наира. - Она имеет в виду совершенно другое.

Аля, озадаченная тем, что за неё так внезапно заступились, опустила голову. Она как будто бы совсем перестала чувствовать себя безопасно, поэтому придвинулась ещё ближе к Нине. Нина протянула Наире худую руку, в которой был зажат смятый клочок бумаги. На этом обрывке тетрадного листка она написала что-то карандашом.

Наира поправила журавлика в волосах и развернула записку. Внимательно вчитываясь в бледные серебристые буквы - по-детскому округлые, крупные, - она изредка поглядывала своим единственным глазом на Нину. Во взгляде отчётливо виделось удивление приятной неожиданностью.

Возвращая записку Нине обратно, она сказала:

- Ты совсем чуть-чуть не угадала... - затем достала из пышной копны волос журавлика из бумаги и тоже отдала ей.

Нина поглядела на старшеклассника, одетого в рубашку как у Хрущёва.

- Теперь да, - улыбнулась Наира, обнажая стройный ряд белоснежных зубов.

Егор тоже улыбнулся.

- Зачем я тебе? - поинтересовался он, склоня голову на бок.

Аля оглянулась на Нину, которая принялась торопливо елозить руками по полу в поисках карандаша, чтобы написать новую записку.

- Вы очень ей нужны, - тихо пояснила Егору грустная рыжая девочка, чуть заглушая своим голосом скрип карандаша по бумаге.

Он не знал, что эта девочка могла бы вложить в слова свой смысл, но сказала то, что он услышал. У неё были огромные преисполненные зелёной тоски глаза. Ей было, наверное, десять или одиннадцать лет, но от неё уже разило невероятной усталостью пожилого человека, которому надоело всё в жизни, у которого поблекли все воспоминания и весь мир в глазах. Печаль уже выжила из её тела все остальные эмоции. Грифель карандаша замер и повис над серебристыми строками. Нина протянула записку Егору.

- Да, - сказал он, отрывая взгляд от вопросительного знака, завершавшего строчку, - это я.

Лицо Нины озарила улыбка: она нашла того, кто записывает истории Интерната. Стены, наверно, сами выбрали его, чтобы открыться, доверить свою память. Каждый, кто проходил лабиринт коридоров от и до, обязательно останавливался в конце и рассказывал этому юноше всё самое интересное, что приключилось с ним во время пути, или то, что он слышал. Егор записывал истории в тонкие тетради, которые раскладывал в хронологическом порядке - на каждой обложке он отмечал месяц и год. Внутри было указано, с чьих слов записано и в какой день. Для кого он это делал - для себя. По крайней мере, до сих пор считал именно так, если задумывался. Ему рассказывали - он записывал. Это было привычным: он привык, все привыкли. Даже перестали считать его каким-то странным. Просто есть такой - Егор Татищев - он носит рубаху как у Хрущёва, ходит за Погремушкой и записывает всё, что происходит. На него даже перестали обращать внимание. Он стал тенью.

Неожиданно о нём поинтересовалась маленькая девочка.

А она снова взяла свою записку и опять написала что-то, отдала Егору. «Вы нужны не мне, - прочитал он там, - а одному моему другу. Его зовут Вася Тищенков. Я не знаю, слышали ли вы о нём или нет, но он тоже пишет об Интернате».

- Никогда не слышал, - помотал головою Егор. - А что он пишет?

Нина протянула руку за запиской, но рыжая Аля поспешила ответить:

- Про Апрелево.

«Смешное слово», - хихикнул про себя Егор, вовсе не догадываясь, что без его ведома сговорились и именно так нарекли целую эпоху. Такое название получил этот бульон, в котором варятся они все до единого - и знали, знают и будут знать далеко не все. Даже та, которая теперь Лада, узнала не сразу.

Зато я знал всегда.

Топазовый Сказочник, 1976

Маленькая Нина Апрелева

Нина Апрелева

Наира-Погремушка