Заводь. Люфтменч

Коридор перекрыла открывшаяся дверь - и из спальни на покачивающихся ватных ногах вышел Тим. Постоял. Огляделся.

Коридор был тёмен и пуст.

В спальне, за спиной, надрывались колонки, чтобы заглушить глупые речи и пьяный хохот. Там по стаканам была разлита «бурда», замешанная по рецепту, известному в Интернате с самых первых своих времён: полстакана коньяка из кабинета директора на полстакана горячего растворимого кофе. Такая «бурда» ударяет в голову быстрее и пробирает лучше. Стаканы же под неё завсегда можно найти в столовой. С коньяком дела обстояли куда сложней, но при этом бутылки выносили из-под носа и Старого-старого Директора. Может быть, именно за это он и закрывал в пустой комнате, если пустая комната действительно существовала - из нынешних воспитанников её никто не видел. По легенде, она исчезла при Марате Константиновиче.

Они ещё помнили Марата Константиновича - высокого, крупного, с низким голосом. Поначалу, когда они только пришли в Интернат, этот человек внушал им ужас. Они боялись его глаз, потому что один был голубой, а другой - зелёный. И в них всегда плавала строгость, а над густыми бровями запечатлелись складки: Марат Константинович часто хмурился. Всем видом своим и некоторой неуклюжестью в движениях он очень походил на медведя. Его так и называли - Медведь. Но он не был достаточно свиреп и хмурился из-за мрачных мыслей, часто посещавших его, так что вскоре повзрослевшие воспитанники обнаружили, что не так сильно боятся его, как уважают. А его странные глаза видели Апрелево и то, что было до...

После Марата Константиновича стала Директриса. Перед тем, как уйти на пенсию, он собрал учеников в холле перед своим кабинетом, вывел на центр завучшу Таисию Сергеевну с пергидрольно-жёлтыми и жёсткими, как солома, волосами и объявил: «Новым директором Интерната будет Таисия Сергеевна», - и на следующий же день она обосновалась в директорском кабинете.

Ещё тогда, когда она была завучем, воспитанники недолюбливали её. Теперь они её ненавидели.

На покачивающихся ногах Тим прошёл по коридору, вышел на лестницу. Зачем-то ему понадобилось спуститься на марш вниз, но мысли в его пьяной голове путались - и, выйдя на лестничную площадку, он остановился в задумчивости. Лестница спускалась в мутную темноту, пропахшую мочой и табачным дымом. Там, в зловонной пустоте, терялись слои надписей со стен.

Стены, надписи, лестница - они помнили и Марата Константиновича, и, может быть, Старого-старого Директора, у которого уже давно не было имени. Для старшеклассников он перестал греметь костылями по кафельным полам и спрашивать о своей потерянной ноге. Всё то, что переселялось в легенды или постепенно обрастало мифами, однажды перестаёт пугать, но продолжает оставаться всё таким же притягательным и загадочным. С другой стороны, далеко не многим дано понять всю ценность тех баек из детства - они были связующей нитью, мостиком между прошлым и настоящим. Они были памятью - гораздо более живой, нежели личные дела на осыпающейся бумаге.

Тим нахмурился, пытаясь выудить из роя мыслей нужную: что понадобилось ему на лестнице? почему захотелось спуститься пролётом ниже? Там начальная школа. Его класс тоже когда-то располагался в тех коридорах - в самой просторной рекреации посреди центрального корпуса. Туда можно пройти по коридорам, за дверями по стенам которых скрыты другие классные комнаты начальной школы. И теперь каждое утро Тим проходит эти лабиринты насквозь, чтобы попасть на занятия или в столовую - такая привычка. Ему нравится проходить там.

К горлу подступил рвотный комок, спазмом сжав глотку. Голова закружилась - и стены поплыли, переплетаясь со ступенями, окнами и перилами в тугой клубок. Тим сжал похолодевшими пальцами плоские металлические перила, перегнулся - и изо рта, пахнущий хлороводородом, брызнул недопереваренный завтрак. С мокрым треском струя достигла кафеля на лестничной клетке, что была пролётом ниже, исчезая в зловонной темноте и разбавляя её кислотно-солёным запахом желудочного сока. На чёрных патлах повисли остатки еды. И ведь ему было всё равно, как гребостно он выглядел бы со стороны, если кто случайно увидит.

Надо будет потом отмыться.

- Карпец! - послышался сзади голос Директрисы.

Тим обернулся, утирая рукавом губы. За его плечом стояла нахмуренная Директриса, прикрывавшая нос платком. В этот раз на лестнице - самом грязном месте в Интернате - воняло ещё хуже, чем обычно.

- Ты бухал, да?! - истерически взвизгнула Директриса, как будто бы подпрыгивая на месте от возмущения. - Бухал?!!

Она была ещё ниже ростом, нежели Тим, но ухватила его за шиворот, отчего юноша согнулся, так что заблёванные патлы упали ему на лицо, и выволокла с лестницы. Он почти не сопротивлялся, упирался только для вида. Она тащила его в коридор всё так же за шиворот, продолжая ворчать, срываясь на визг:

- Уроды, малолетние подонки, загадили всю лестницу, везде гадят, где оказываются...

Она чувствовала себя чужой здесь, и если прежде интернатские вызывали у неё сострадание, то теперь в ней не было ничего, кроме ненависти. Тысячу раз она прокляла себя за то, что избрала себе именно такую судьбу, когда-то наученная добрым побуждениям. Будучи ещё студенткой педучилища, она и не представляла, чем всё закончится - как и сейчас, таща за собою по коридору Тима Карпеца, которого так сильно ненавидела... Из всех воспитанников, кажется, именно он доставлял ей самое сильное беспокойство своими извечными отлучками. А он уходил среди ночи, отсутствовал по несколько дней и возвращался - либо всё так же, под покровом темноты, либо его возвращали милиционеры. Когда он возвращался сам, то приносил с собой много разных вещей, чтобы раздать всем, кто просил. Его просили приносить журналы, кассеты, украшения, отдавая последнее из присланных родителями денег.

Директриса остановилась у душа.

- Приведи себя в порядок, - сказала она Тиму, подталкивая его в спину, как конвоир, - а потом берёшь ведро, тряпку и идёшь мыть лестницу.

- Крыса, - процедил сквозь зубы юноша, закрывая за собою дверь.

Он скинул с себя одежду, затвердевающую под пятнами засохшей блевотины, и босиком прошлёпал по кафелю до первой кабинки. Затворив дверцу, он повернул вентили - и на голову брызнули горячие струи воды, заполняя тесную кабинку душным паром. Сквозь щели в дверцах пышные клубы просачивались наружу.

Директрисе надоедало ждать его под дверью. Она стояла, подперев стенку, и вслушивалась в громкую музыку, доносившуюся из какой-то спальни, стараясь расслышать сквозь неё голоса. Она смутно догадывалась, что там происходит, но боялась вмешаться: в лучшем случае воспитанники забаррикадируют дверь изнутри, что же будет в худшем - она не могла себе представить. От этих пьяных компаний можно ожидать всего чего угодно. Но сильнее всего Директрису мучал вопрос: где они брали выпивку? Никто не говорит - всем нравится напиваться до потери памяти.

За мрачной задумчивостью Директриса не заметила, как рядом с нею открылась дверь, и в коридор из душа вышел завёрнутый в полотенце Тим. Он откинул назад мокрые волосы, и искры воды с их тонких кончиков разлетелись по стенам. Остывающие капли достали щёк Директрисы, заставив её вернуться из раздумий. Она взглянула на Тима - и обомлела: взгляд её замер на обтянутых мягкой юной кожей широких, сильно выдающихся ключицах. «Боже мой! - испуганно подумала она, стесняясь сама себя, - это ужасно, неправильно, аморально... Нет, нет, нет!» - но постаралась не подать виду.

- Карпец! - окликнула она юношу, чтобы тот, видимо, остановился.

Хотя в глазах её томился леденящий ужас, застывший серебристым инеем, голос Директрисы не дрогнул, когда она распорядилась: теперь, отмывшись, Тим должен взять в кладовой ведро и убрать на лестнице. Она старалась продолжать методы воспитания, к которым прибегал до неё Марат Константинович: дети должны привыкать к самостоятельности и уважать чужой труд, в том числе и труд уборщицы. Марат Константинович умел убеждать и заставлять. После него Таисия Сергеевна не имела у воспитанников такого авторитета. Она виделась им слабой и ужасно убогой и вместо уважения получала лишь всеобщее презрение. Даже учителя и воспитатели - и те недолюбливали её.

И всё же, ей удалось заставить Тима пойти отмывать лестницу - всю, с самой верхней площадки до первого этажа. Он переоделся, вынес из кладовой тяжёлое жестяное ведро, гремящее по полам и косякам дверей - у Тима всё дрожали колени и кружилась голова. По дну ведра перекатывалась засохшая тряпка, впитавшая в себя всю грязь полов. Тряпке надо было долго отмокать в горячей воде с разведённой в ней белизной.

Влажный запах хлорки обжигал нос.

Днище ведра грохнуло по кафелю. Тим засучил рукава, натянул резиновые перчатки и опустил руки в горячую воду, где плавали соринки с размокшей тряпки. В дверном проёме над ним стояла Директриса и внимательно следила за каждым его движением. Могло показаться, её интересует, насколько хорошо Тим справляется с мытьём лестницы, но на самом деле она любовалась его фигурой. Зачарованно она наблюдала за тем, как его руки, подобно крыльям большой птицы, изгибаются в размашистых движениях, как ходили на плечах под футболкой мышцы.

Потом она ушла к себе, вспомнив о каких-то своих делах. Нет, скорее всего, она лишь хотела выпить кофе в своём кабинете в полном одиночестве - ка всегда. Тим уже спустился на пролёт ниже и намывал заблёванный кафель там, давясь от запаха собственного кишечного сока. Засыхавшие под желтоватой оболочкой частицы непереваренного завтрака разлетелись повсюду и налипли на плинтуса, перила и стены. Из-за приоткрытой двери, затыкая носы, за Тимом с удивлением наблюдали осторожные дети. Он чувствовал себя слишком неловко под их взглядами. Лучше бы у него за спиной стояла Директриса - она одна. Совсем хорошо, когда никто не стоит над душой. Поэтому Тим угрожающе замахнулся на них тяжёлой половой тряпкой, разбрызгивая вонючие капли воды. Дети запищали - и послышалось, как они убегают, шлёпая по кафелю. Среди них, может быть, был и Даня, но Тим не хотел его видеть. Он не хотел никого видеть. У него кружилась голова и слипались глаза. Ещё в душе, убаюканный шёпотом воды в трубах, он чуть не уснул.

Он переставил ведро на ступеньку ниже. Грохнула жесть о железобетон, затоптанный многими ногами до блеска. Местами из ступеней виднелась вылезшая наружу арматура - ржаво-коричневая и такая же блестящая, как ступени. Тут тоже были остатки блевотины, прилипшие к бетону и оставшиеся белёсыми разводами.

Отвратительно.

Поясница устала. Голова отяжелела. Тим выпрямился, хрустнув позвонками, отбросил тряпку в сторону. Тряпка мокро шлёпнулась о пол, разбрызгав капли остывшей воды. Тим опустился на ещё сырую ступеньку. Холодный твёрдый железобетон... Он вдохнул сырость и закрыл глаза. Задремал. Сквозь исступлённую темноту бездумности слышались смутные голоса, звуки, смешивающиеся в шум серых радиопомех. Не чувствовалась ни холодного твёрдого бетона под ягодицами, ни гадкого запаха лестницы. Он прислонился к перилам, сложив руки на животе.

Среди историй о Нине Апрелевой, где быль так тесно переплеталась с небылью, что они становились неразделимы, попадалась история о том, что она каждое утро, пока уборщица не пришла, вымывала полы на этаже...

Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Сквозь вязкую дремоту, балансировавшую на грани между темнотой и реальностью, к нему продирался чей-то знакомый голос, имени которого он вспомнить никак не мог, как и разомкнуть тяжёлые веки. Упрямые пальцы - приятные, тёплые - всё продолжали теребить его рукав. Собрав волю, Тим напрягся и разжал веки.

Над ним плыли мутные черты милого девичьего личика, затянутого вуалью полумрака. Только голубые, как весеннее небо, глаза источали лёгкое свечение, пробиравшее до самого дна души. Этот голос, милое личико, голубые глаза - у всего вместе есть какое-то хорошо знакомое имя.

- Н-надька? - пробормотал потерянный спросонья Тим.

- Прости, что разбудила - виновато улыбнулась девушка, и на щеках её появились милые ямочки. - Очень долго тебя... - смущённая усмешка, - выслеживала. Таня тебя с утра ищет, ей надо что-то передать.

- Что? - не понял юноша.

Надя повторила по слогам:

- Тане надо тебе что-то отдать.

- Что? Зачем?

- Я не знаю, - вздохнула его собеседница, растерянно пожимая плечами. - Но видимо, это что-то важное.

Она явно чувствовала себя несколько неловко, но Тим всё равно не вникал в то, что она говорит: ему было куда интереснее смотреть на круглый вырез её кофты. Надя склонилась так, что стало видно края кружева, обрамлявшего её нежную округлую грудь.

Случайно заметив отсутствующий взгляд Тима, Наденька насторожилась.

- Тима! - осторожно позвала она. - Тима, ты меня слушаешь?

- А?

Он нахмурил лоб, пытаясь собраться. Вспомнить бы ещё, о чём шла речь...

- Да... Ты хотела что-то дать...

- Не я, - поправила Надя, - а Таня.

- Таня, - повторил за нею Тим, соображая, кто это вообще такая.

Наденька смотрела на него сверху вниз.

- Мне надо помыть лестницу, - вдруг вспомнил он.

Ему не хотелось куда-то идти, зачем-то связываться с Халамидницей, что-то у неё брать. В голове по-прежнему был бедлам, всё ещё хотелось спать. Ещё хотелось полапать Надю. А можно спуститься чуть ниже, чтобы никто не увидел, и уломать её взять в рот...

Нет, Надюха слишком правильная для такого.

Она стояла, в нерешительности обнимая себя за плечи, и оглядывалась по сторонам, о чём-то думая.

- Тебе ещё долго осталось? - наконец спросила она. - Если хочешь, могу за тебя домыть, только сходи к Тане - очень надо. Она там, в комнате. Пожалуйста, давай?

Тут Тима как током ударило.

Подчиняясь сиюминутному импульсу, он сорвался с места. Стремительно. Надя не успела ахнуть, как почувствовала его руку на своей талии. Его лицо нависло так близко... Он дышал «бурдой» ей в самый нос - отвратительно.

Как страшно ей стало. Унизительно. Кофта налипла на холодный пот к спине. Может быть, ему и возможно оправдаться тем, что он пьян, но сейчас Наденьке было страшно. Она дрожала, подхватывая себя над бездной ужаса.

Оттолкнуть его, убежать - и больше никогда в жизни не пересекаться.

- Не смей! - прозвучало неожиданно смело...

Так или иначе, никто не услышал. Только на щеке у Тима оказалось пара новых ссадин, а жестяное ведро с грохотом покатилось вниз по ступеням, расплёскивая воду, чтобы измяться ещё сильнее.

Пролётом выше Надя уже судорожно сжимала обеими руками перило, пытаясь отдышаться. По спине её стекал липкий холодный пот, пробивающий до озноба, в боку покалывало. Она отказывалась верить в то, что произошло менее минуты назад, но ей хотелось плакать от осознания собственной беспомощной наивности. Уже не детство - и мир не так прост. У взрослеющих людей новые желания, новые потребности и новые цели их добиться. В этом новом мире, оказывается, действительно можно расплатиться собой...