Заводь. Люфтменч

Тим долго пристально, с подозрением смотрел на Платона - на то, как он ходит: хромает на левую ногу, но не очень сильно. Все уже привыкли, забыли, что никто не видел, кроме старого Трофима, бородатого дворника, как он падал с крыши того сарая, что в самом дальнем закоулке мирка за зелёным забором. Что там произошло, Трофим молчал, но считалось, он видел всё. Кто-то говорил даже, что это именно старый дворник виноват...

Нельзя спрашивать людей о том, что с ними случилось.

- Закурить есть? - спросил Тим.

Платон улыбнулся, склонил голову на бок - опять манерничает. Иногда кажется, ему либо некуда спешить, либо он протягивает время. Вот он должен застыть на секунду так, прежде чем достанет из кармана пачку сигарет. Конечно же, у него есть сигареты. И спички у него есть.

Протянув пачку сигарет, он спросил:

- Что ты какой-то грустный? - и не успел Тим ответить, хихикнул: - Совесть мучает?

Тим почувствовал словно удар по солнечному сплетению, но не подал вида. Лишь рука чуть дрогнула, винимая сигарету. Он покосился на Платона, пытаясь понять, заметил тот или нет. Сложно понять что-то по этому безэмоциональному лицу.

Забрав сигареты, Платон прикурил, дал спички Тиму. Кончик сигареты раскалился в тяжёлом горьковатом дыму, плавными завитками выпущенном из ноздрей. Платон задрал голову, не сводя пристального взгляда с собеседника. Определённо, он опять выуживал из внешности потаённые мысли. Тиму неуютно. Ссутулив плечи и наклонив голову так, что лица стало невидно за нависшими патлами, он поглядел на Платона исподлобья.

- По щам хочешь?

Платон приподнял брови. Теперь Тим почувствовал, что на него смотрят как на ничтожество, отчего стало ещё неприятнее. Противно - что знобит. А Платон наклоняется, выпуская горький дым ему в самое лицо, и предлагает:

- Расскажи, что случилось. Сам.

Он походил на злого джина.

- Иди в задницу, - огрызнулся Тим, отворачиваясь.

- Нет-нет-нет-нет, - замотал Платон головой, - так не пойдёт. Это то, что стоит кому-то рассказать. А кому, если не мне?

Сейчас он напоминал Надю Макарову. Тим поморщился, передёргивая плечами. Надька такая добренькая, всем готова помочь - прямо бесит. Всё на свете ей можно доверить, обо всём поплакаться, чтобы услышать успокаивающее «всё будет хорошо» или действительно дельный совет. Да её просто обожествляют! Может быть, она и вправду святая, но однажды Тим всё равно пытался покуситься на неё. Теперь же, на трезвую голову, он испытывал вину, его снедала совесть. Забыть бы всё, когда в сизоватой дымке кружится голова. Только вот Платон упорно напоминает своим настойчивым требованием, и кажется, он и сам всё прекрасно знает, и только насмехается, мучает, гнобит. Ведь, по сути, ничего не рассказывать ему Тим не должен: они соперники. Слабость одного - успех другого. Авторитет одного - свобода, а другой силён своей хитростью... Получается, всё у Платона с подвохом... Но вот что странно: непроизвольно для себя, отчего становится ещё мерзче, свои переживания Тим всё равно приносит именно Платону в ожидании кокой-то поддержки.

Ему не хотелось признавать этого и перед самим собой.

- Много мнишь о себе, - заявил он.

Платон смерил его взглядом, просто источавшим ехидство. Даже движения худой руки с зажатым между двумя пальцами красным огоньком сигареты сочились надменностью. Обволакивающий его медленный дым как будто создавал зыбкую стенку между собеседниками, но оба боялись, что она рассеется.

- А кому ещё ты бы пошёл плакаться?

И то верно...

Тим напрягся. Никотин как будто выветрился из головы.

- Я Надюху хотел под лестницей... ну... это самое... А она испугалась, убежала...

На лице Платона мелькнула улыбка.

- В человеческом сознании существуют два бестолковых элемента, - начал он, - и оба на букву «с»: страх и совесть. Ты никогда не достигнешь успеха, если не научишься ими управлять.

- Что ты несёшь? - не понял Тим.

Он замер, держа догоравшую сигарету, на кончике которой накапливался бледный пепел. Он пытался связать то, что произошло, и произнесённую сейчас Платоном реплику о страхе и совести. Странно. Исподволь взглянув на собеседника, Тим нахмурился: ему показалось, тот совершенно безумен. Платон стоял неподвижно, словно бы выжидал чего-то - следующей ли секунды, первого слова Тима. Сам он и не пытался ничего пояснять, скрывая всё за своей гаденькой ухмылочкой, которая словно бы до самой смерти застыла на его лице.

Мучительная пауза.

Сердце разрывает от нетерпения. Хочется наброситься на Платона, схватить его за грудки и закричать, вытрясая из него: что ты говоришь? к чему это?

«Я не пьяный, я сдержусь».

А хочется быть пьяным, чтобы всё давалось легче. Может быть, алкоголь даже придаст силы.

Тим потушил сигарету прямо о спинку стоявшей рядом кровати и отвернулся от Платона. Чувствуя спиной его пронзительный и холодный взгляд, Тим поёжился, обернулся через плечо. Из-за лоснящейся шторки патлов виделся только его большой угловатый нос с горбинкой, похожий на орлиный клюв. Дрогнула нижняя губа: хотелось сказать что-то Платону.

- Ненормальный, - тихо, чтобы тот не услышал.

А он слышал.

Ещё Платон знал, что за стенами, в такой же тесной комнатке, Таня долго ждала, когда откроется дверь. Подрагивали её худенькие плечики под свободным грубым свитером, по спине скользил озноб. Её передёрнуло, она обернулась, когда услышала скрип открывающейся двери.

На пороге стояла Наденька - вся заплаканная, какая-то... слабая?

Халамидница не стала ничего спрашивать, как будто знала наперёд, что случилось. Она просто молча поднялась со своего винтового табурета, подошла к Наденьке, едва ли стоявшей на ногах, ничего не говоря положила ей на плечи холодные руки и прижала к себе. Она всё знала, всё видела.

Она была прогремевшим по ступеням тяжёлым жестяным ведром.

- Больше такого не повторится, - пообещала она, нежно гладя Наденьку по спине. - Я не допущу...