Заводь. Люфтменч

Тим недовольно скривил лицо и отшатнулся назад, как только к нему протянулась рука, обтянутая латексной перчаткой.

- Стой смирно, - строго приказал ему Толоконников. - Мне надо посмотреть.

- Чего ещё? Смотрели же уже!

По правой щеке расплывалось тёмное пятно синяка, переносицу перечеркнула алая ссадина, усилиями фельдшера со «скорой» щедро смазанная зелёнкой. Ладони тоже были в зелёнке: падая, Тим ободрал кожу об асфальт. Дико болела спина - вся распухшая, в синяках, в жёлто-красных пятнах кровоподтёков.

Пока Тим влезал в футболку, пытаясь не делать резких движений, Дядя Федя что-то выводил на желтоватом бланке, который потом был вложен в медицинскую карточку воспитанника Карпеца. Отодвинув папку, доктор повернулся на стуле к юноше, который уже собрался выйти из кабинета.

- И чего ты добиваешься своими прогулками? Хочешь, чтобы тебя исключили? - начал он серьёзно. - Это ведь ещё не самое страшное. Сегодня ты уже получил - всыпала тебе та шпана по первое число. А если бы жильцы милицию не вызвали?

- Тогда бы всё закончилось благополучно.

Толоконников вздохнул.

- А тот парень? которого ты по голове ударил? Он сейчас в реанимации. Благодари бога, что он выжил!

- Такой шкаф - и не выживет, - с пренебрежением фыркнул Тим, вспоминая лысого, которого огрел камнем. - Я и не удивлён. И вообще, Дядя Федя, мне хватило ментуры и воспитательной беседы с Директрисой. Можно идти?

- Иди, иди, - махнул рукой Толоконников, добавляя тише: - с глаз долой, из сердца вон.

Он знал: если не разрешить, Тим всё равно уйдёт, никого не спросив, потому как всегда уходит без спроса. Дверь останется открытой. Как можно дальше от пропитавшегося запахом лекарств лазарета - по коридорам, по лестнице вниз - во двор. На пороге его хотел остановить вахтёр: рванулся со стула, на котором сидел, но Тим уже спускался с крыльца. Оглядевшись по сторонам, он увидел, как у ворот сидящий на корточках Блоха вновь возится с бродячими псами, а рядом в облаке сизого дыма стоит, зажав в зубах сигарету, Платон. Тим на ходу махнул им и спешно зашагал к воротам, с опаской оглядываясь назад: не следит ли за ним старый вахтёр.

На травинках поблёскивают невысохшие дождевые капли - как роса. Лучи солнца скатываются вниз по ясному небосводу, но где-то над самым горизонтом висит мрачная полоса дождевой тучи. Она уже обрушилась на Город дождём, заполнила собой канализационные стоки. Теперь ушла дальше, гонимая ветрами, и застыла за излучиной реки. Тим остановился за несколько шагов от ворот, чтобы не испугать собак. Платон молча склонил голову в кивке в знак приветствия, всколыхнув сизоватый флёр. Блоха повернулся и посмотрел снизу вверх.

- Тим! - обрадовался он. - Как дела?

- Ты издеваешься? - вздохнул Тим, пиная носком ботинка камешек. - Мало того, что на гопарей нарвался, так в ментуру загребли, а потом воспитательные беседы с драгоценным и любимым Дядей Федей и Директрисой. Убил бы её...

Прислонившийся спиной к забору Платон выпустил из носа мутное облако табачного дыма. Пристальный взгляд его был направлен на Тима, как будто из растрёпанных патлов, из ссадин, из синяка можно было вызнать гораздо больше, нежели из слов. Почувствовав на себе этот пронзительный взгляд, молодой человек резко повернулся и бросил:

- Дырку проглядишь.

Платон вскинул брови и искоса взглянул на него.

- Наивный, - медленно проговорил он. - Уже проглядел.

Тим ни в коем случае не догадывался о том, что это было правдой: Платон видел его насквозь. Он видел даже, что этот паренёк с сальными патлами втихомолку пытался перещеголять его - что поступком, что словом. Каждое слово значит мысль. Мысль - и та интонация, с которой оно сказано, и мимика, и жесты. Обычно люди это неосознанно воспринимают, говорят о «шестом чувстве», но стоит прислушаться, вглядеться - и тогда оно превратится в чистую аналитику, лишённую любых мистических значений. Тогда, возможно, для кого-то оно перестанет быть феноменом, когда на самом деле всё ровно наоборот - способность к аналитике достойна восхищения.

Платон самодовольно улыбался, не сводя с недоумевающего Тима всё того же неприятно пристального взгляда пронзительно-жёлтых глаз.

Похожая на немецкую овчарку дворняга вылизывала Блохе лицо, руки, опершись грязными когтистыми лапами ему на плечи. Он с удовольствием подставлял загорелые щёки влажному шершавому языку, целовал собаку в чёрный нос и лохматил жёсткую шерсть за треугольными ушами. В задумчивом молчании Тим и Платон долго наблюдали за этим действом, пока первому это не надоело. Откинув с лица упавшую прядь, он брезгливо заметил Блохе:

- Столбняк подхватишь.

- Действительно, - лениво протянул Платон, наполняя лёгкие горьким табачным дымом.

Блоха отстранил от себя собаку, встал на ноги и одёрнул свой растянутый свитер с незамысловатыми узорами. Этот свитер был памятью о доброй тёте Вере, которая каждый день приходила к Интернату кормить бездомных кошек. Для многих она была городской сумасшедшей: два раза в день в любую погоду в строго назначенное время, забывая о выходных, она выходила из дома с двумя огромными пакетами, от которых солоно пахло кошачьим кормом и варёной рыбой. Она обходила весь Город. Были определённые места, где её уже поджидали кошки, и в своём маршруте она ни разу не пропускала ни одного из них. Будучи человеком долга, она шла и больной, но изредка просила соседку, когда больна была слишком серьёзно.

Когда она впервые пришла к воротам Интерната, поставила на асфальт возле канализационного люка свои пакеты и начала созывать кошек, Блоха лишь осторожно выглянул в щель между досками забора. На следующий день всё повторилось. Стеснительный мальчонка наблюдал издали, но каждый день, хоть и на шаг, но приближался к воротам. Он знал, когда приходит бабушка и созывает кошек, кормит их, гладит и даёт клички. Блохе было немного обидно: он уже назвал всех окрестных кошек - и однажды он не вытерпел, когда старушка в очередной раз назвала трёхцветную кошку Пятнашкой. Подтянувшись на носках так, чтобы чуть-чуть выглянуть сквозь прутья на воротах, Блоха промямлил:

- Бабушка! Это не Пятнашка, а Дизя.

Старушка, гладившая кошку, подняла лицо.

- Дизя? - переспросила она.

- Дивизия, - уточнил мальчик и пояснил: - У неё пятнышки похожи на камуфляж.

Старушка умилённо улыбнулась.

- Это ты придумал?

Блоха кивнул.

- А тебя самого как зовут? - поинтересовалась она.

- Серёжа.

С тех пор Серёжа каждый день бегал к воротам, чтобы помочь старушке с кошками: она их не только кормила и ласкала, но и относила к ветеринару, давала лекарства. Серёжу она полюбила, как собственного внука, отчего начала переживать из-за того, что он слишком худой, не доедает. «Вас, наверное, очень плохо и невкусно кормят, - всё говорила она. - Вот, я тебе пирожков принесла с капустой и с вишней. Поешь», - и пропихивала сквозь прутья ворот бумажные свёртки. Серёжа сначала вежливо отказывался, но старушка оказалась слишком настойчива. Тогда он стал относить пирожки, конфеты, баночки варенья в спальню и оставлял на комоде, чтобы каждый, кто захочет, мог взять. Кроме еды, он получал от старушки и вязаные вещи: шапочки, шарфы, свитера, которые с удовольствием носил, когда холодало.

Но однажды он увидел незнакомую женщину с пакетами кошачьей еды. Она ходила вдоль забора и пыталась заглянуть через него. Заметив Блоху, она остановилась и спросила:

- Ты - Серёжа?

- Да. А вы кто? Вы от бабы Веры?

Поставив пакеты на землю, женщина грустно вздохнула.

- Баба Вера лежит в больнице, - сказала она. - Я её соседка, принесла еду для кошек. Она просила передать, чтоб ты их кормил, - и ушла.

Долгое время она не приходила, но через две недели всё же вновь появилась. Она отдала Серёже пакет, набитый свитерами и жилетками, и сообщила, что тётя Вера скончалась. Уже когда она скрылась из виду, Блоха всё стоял у ворот, дрожащими руками прижимая к себе пакет, и не верил в происходящее. На ресницах подрагивали тёплые слёзы и скатывались по щекам. У ног ласкалась, ожидая лакомства, трёхцветная Дизя.

Тим провёл ладонью по волосам, откидывая сальные пряди назад.

- Расскажи, что там было, - попросил Блоха, кивая в сторону улицы за воротами.

- Ничего необычного... Дождь начался, я и нырнул в арку. Я не знал, что там эти... гопари. Они меня и отметелили. Там ребята какие-то неподалёку тусовались - ну и прибежали на помощь. Потом менты прикатили, в отделение замели. Лысого, которого я камушком огрел, на «скорой» в больничку увезли, а я с остальными в обезьянник попал. Меня узнали, обратно отправили, а они ещё там до утра остались. Там деваха с ними была, Майя...

- Симпатичная? - поинтересовался Платон.

- Казанова... - хихикнул Тим. - Ну да, ничего так... Только, представь себе, она говорила, что боксом занимается!

- Да, интересно. А борщ варить умеет?

- Я откуда знаю?! Хотя она говорила, что-то про кулинарный техникум.

- Вот как, - протянул Платон. - Ясно всё с тобой. В следующий раз расскажешь о ней побольше, - и тонкие губы его сложились в хитрую улыбку.

- Пойдём, - Блоха оглядел собеседников. - Скоро звонок.