Заводь. Люфтменч

Директриса оглядела всех из-под густо накрашенных ресниц. Она стояла у доски, скрестив на груди руки. Вид её предвещал очередной неприятный разговор: кто опять вздумал петь ночью? Все тут же ответят ей: это не я - и никто не расскажет о Легенде. Легенда - Тайна. Тайна, о которой не должно быть известно никому из педагогического коллектива, если не брать в счёт Василия Ивановича...

- Что? Никто не хочет признаться? - строго подытожила она. - Тогда придётся принимать меры.

- Вы уже, Таисия Сергеевна, девять лет так говорите, - заметил Платон. - Пора принимать меры.

Прежде Блоха толкнул бы его локтем в бок, но теперь лишь прижимался к парте, пряча голову.

- Шпагин! - раскрасневшаяся Директриса в ярости топнула ногой. - Без тебя разберёмся - тоже специалист сыскался! Может, ты ещё знаешь, кто это концерты ночами даёт?!

- Знаю, - загадочно улыбнулся Платон.

Лицо Директрисы вмиг приобрело нормальный оттенок. Она насторожилась: так кто же это мешает ей спать? Платон молча продолжал улыбаться, хитро смотрел на неё поверх тёмных очков. Ах, как же он сейчас раздражал её!

- Кто же? - в нетерпении молвила Директриса.

По-прежнему улыбаясь, Платон повернул голову, сложил на груди худые руки. Она попыталась проследить за его взглядом - но он был направлен в пустоту, как будто сквозь стену, сквозь забор. Или нет. Очки мешают. И всё же, странное у него лицо - грубое, но по-своему правильное, хоть и не сказать, что он хорош собой. Смуглая кожа, широкий лоб, угловатые скулы, длинный прямой нос с тонким заострённым кончиком, тонкие губы и массивная нижняя челюсть, как у хищного зверя - всё же проскальзывала в этих чертах даже некая тень благородства.

Директриса наклонилась к нему.

- Кто? - повторила она.

- Если я скажу, вы всё равно не поверите, - пожал Платон плечами. - Поэтому не скажу.

- Ах ты шутки шутить вздумал! - вскричала вмиг разозлившаяся Директриса.

Кто-то сотрясался от молчаливого хихиканья, кто-то прижимался к парте, боязливо поглядывая на разъярённую Таисию Сергеевну. Надя смотрела на Платона с презрением со своей предпоследней парты у окна. Как же он бесил её своим высокомерием, извечным позёрством. При этом его образ был непременно связан у неё с каким-то странным чувством, какое бывает, когда человек встречает что-то, что ему однажды снилось, но никак не может вспомнить всего сна. Случалось даже и так, что Надю преследовала ни на чём не основанная мысль, сродни мысли навязчивой: надо спросить что-то у Платона. Порою эта идея брала верх - и тогда, поскольку Надя понятия не имела, о чём спрашивать, она интересовалась погодой, временем. Зачастую доходило до совершенного абсурда.

Директриса собралась уходить, бросив напоследок несколько нелестных слов в адрес Платона. Тот сидел всё так же, сложа руки, и провожал её пристальным взглядом до самой двери. Абсолютное молчание отдавалось в ушах цоканьем каблуков о паркет. Прозрачно блестящий лак на паркете исцарапан, стёрт местами. Директриса сбивает его своими тонкими шпильками. На каблуках она, к слову, ходит не лучше многих воспитанниц - ставит ноги под углом, чуть пошатывается. За ней остаётся шлейф режущего нос сладкого запаха. Волосы у неё пергидрольно-жёлтого оттенка. Глаза густо подведены чёрным. На губах блестит ярко-розовая помада. Она из тех женщин, которые хотят быть эффектными, но из них не получается ничего, кроме нелепой пародии.

Внезапно она остановилась в дверях и бросила на Платона сердитый взгляд.

- Будьте осторожны, Таисия Сергеевна, и постарайтесь высыпаться, - промолвил юноша.

Она покинула класс, но после неё ещё долго витали в воздухе отголоски неприятного сладковатого запаха. Звук шагов стремительно удалялся по коридору. Директриса шла, неуверенно пошатываясь на каблуках, нервно смотрела под ноги, считая шаги, и чертыхалась. Она была здесь главной - так думала. Что этот оболтус перед ней? Что он себе позволяет?! Как может он так с нею разговаривать?

Она прошла к лестнице, спустилась вниз. Тишина покрывалась трещинами под её каблуками. Давящая пустота в исписанных стенах, до которых противно докоснуться, - с каждым днём густой покров мохнатых букв всё больше наползает, скрывая под собою клочья белой штукатурки, не оставляя живого места. Надписи сделаны одна поверх другой. Плесень. Лепра.

Директриса остановилась и окинула эти стены равнодушным взглядом. Самое грязное место в Интернате - вот этот пролёт этой лестницы. Если верить запискам на его стенах, то для кого-то здесь «самое подходящее место для того, чтобы вляпаться в какую-то историю или лишиться девственности», кто-то просит перестать курить, а кто-то сочиняет стихи. Всё равно. Директриса не вглядывалась - она лишь пришла к выводу: пора нанимать рабочих, чтобы закрасили эти гадкие надписи. Нет, пусть лучше воспитанники сами покрасят стены - может быть, тогда они перестанут портить имущество Интерната?

«Мёртвые не поют», - промелькнуло в петлях войлока стен. «...и ты тоже умрёшь».

Внизу, под лестницей, где нарисованы Нина и Алевтина, они тоже закрасят.

Ей повстречался спешащий наверх Толоконников. Они обменялись приветствиями, и Директриса проводила его пустым взглядом.

Толоконников направлялся наверх - наверняка, к Василию Ивановичу.

Да.

- Василий! - позвал он, притворяя за собой дверь.

Василий Иванович, сидевший за столом, вздрогнул и быстро спрятал что-то в выдвижной ящик, обернулся. В глазах его сверкало смятение. Он потерялся: неожиданно его откуда-то вырвали, как будто резко вспыхнул свет, сломали картонную стену его домика. До того он сидел спокойно, погрузившись в странные, как картинки из сна, воспоминания своего детства, тоже проведённого в стенах Интерната.

Просто двери надо запирать на ключ.

- Зачем пришёл?

- Я знаю, есть рентгеновский снимок, - ответил Толоконников. - Он у тебя?

Василий Иванович нахмурил лоб, пытаясь вспомнить: рентгеновский снимок... Опять он пришёл допытываться, чтобы ему поведали все тайны Апрелева! Нет, не так - не враз. А рентгеновский снимок действительно был - его выдали Алевтине в больнице, когда она ломала руку. Точнее сказать, Алевтина его сама принесла из больницы, чтобы записать, как на виниловую пластинку, то, что написала ей Нина.

- Нет. Нет никакого рентгеновского снимка.

Слова - как электрический разряд. Лоб покрылся ледяной испариной, а в глазах всё поплыло.

- Что? - опешил Толоконников.

Паника. Отчаяние.

Получается, все насмехались над ним, указывая ложные пути? Возможно, нельзя сказать, что он не ожидал такого, но всегда больно, когда разбивают стеклянные надежды. Выходит, всё напрасно. Почти полгода - зря. Почти полгода чистой лжи - и неважно, кто из тех двоих врал, кто врал больше, потому что ложь всегда тяжелее.

Потому что нет никакого рентгеновского снимка.

Нет, не может быть. Рентгеновский снимок - это всего лишь домыслы Платона, не основанные практически ни на чём. Так будет лучше. Спокойнее. Пусть гипс на руке Алевтины ничего не значит. Ничего - это же суть любой вещи. Оно стоит за всем наравне с нитями смыслов, но если эти нити со временем истлевают и рвутся, уходя в забвенье, ничто никто никогда не замечает, одновременно видя перед собой постоянно.

- Есть пластинка на костях, - на лице Василия Ивановича промелькнула тень издевательской ухмылки.

Глядя в его смеющиеся глаза, Толоконников облегчённо выдохнул.

- Только я не знаю, где она.

- А что за пластинка? Что на ней записано?

- Я не помню, - пожал Василий Иванович плечами. - Мы сделали её из рентгена, который принесла из больницы Аля. Когда-то она ломала руку.

- Аля? - переспросил зачем-то Толоконников.

Лицо его собеседника изобразило грусть. Он отвёл глаза, чтобы не пересекаться с Толоконниковым взглядами - чтобы тот, наверное, не видел слёз.

- Рыжая Аля - Алевтина Морозова. Она была лучшей подругой Нины. Впрочем, других подруг у Нины и не было... Аля её очень любила, если была способна что-то любить. По крайней мере, она очень дорожила этой дружбой: относилась к Нине даже бережнее, чем к своим фиалкам. Когда же Нина ушла, Аля так поверила слухам окружающих о том, что она умерла, что хотела наложить на себя руки, но не смогла довести задуманного до конца. В итоге, её отправили лечиться. Сам знаешь, неудачливых суицидников запирают в психушке. Она провела там какое-то время, даже пошла на поправку...

Толоконников сделал несколько шагов, остановился у него за спиной. Перед глазами его стоял образ девочки с рыжими волосами, разбитыми по плечам - той, с граффити под лестницей. У неё глубокие зелёные глаза, прозрачные. В зрачках замерли белые пятнышки бликов.

- Где она теперь?

Отчего-то именно в этот момент ему показалось, что судьба этой девочки слишком сильно связана с его собственной судьбой. Она более живая для него, чем все остальные люди, которых он видит каждый день. Дворник, угрюмый воспитатель, воспитанники, Директриса - все лишь куклы, движущиеся и говорящие что-то. Ни один из них никогда по-настоящему не испытывал эмоций. Все их действия - игра. И только рыжая Аля действительно всё переживала: и боль от глубоких ран, и исчезновение единственного друга, и одиночество...

Василий Иванович выдержал недолгую паузу, после чего, тяжело вздохнув, прошептал:

- Она сдалась, - и опустил голову.

- То есть?.. - не понял Толоконников.

Его собеседник посмотрел через плечо. За подрагивающими на краях век слезами из мутных глаз взирала бездонная тоска.

- Покончила с собой несколько лет назад.

Толоконников потупился. Слишком неловко он почувствовал себя - так, что лучше бы сквозь землю провалиться, нежели ощущать на себе этот тоскливый взгляд. Можно было бы догадаться, что означало «сдалась»...

- Я... я не знал. Мне очень жаль.