Заводь. Люфтменч

Голубая коробка столовой бурлила, клокотала, хохотала, перешёптывалась, скрипела, звенела, пахла кашей, свежим печеньем и немытыми телами, пестрела всем разнообразием одежд. Воспитанники разбились небольшими группками, разбрелись по всем углам. За одним столом сгрудились девушки, что-то оживлённо выясняя: Ася-Веста, Лиза, Диночка-Травинка, Катенька.

Они громко переговаривались, вовсе не замечая: там, за соседним столом, спрятавшись за Борей, Вовой и Стасом, притаился их непрошенный слушатель - Платон. Он, как всегда, сидел, откинувшись на спинку стула и заложив руки за голову. Веки его, казалось, были безмятежно сомкнуты. Он, этот странный юноша, - знали все - пользовался каким-то авторитетом не только среди своих сверстников, но и у педагогов: они выделяли его среди воспитанников, пусть он и не отличался примерным поведением. Они будто и не замечали следов от уколов на его локтях, когда он их вовсе не скрывал; они делали вид, словно не знают о том, что он носит при себе пачку сигарет и складной нож. К тому же, Платон не был особенно красив или опрятен в одежде, хромал на одну ногу, однако всё же пользовался вниманием со стороны девушек.

Он был чертовски хитёр и расчётлив. Казалось, его ум был неуязвим даже для наркотиков. И неизвестно почему так было - всё. Кто-то как-то пытался донести до Платона, что табак, что наркотики вредят здоровью, - это был новый врач - но вскоре, видимо, понял, что все слова, что все усилия напрасны. Или сам Платон смог заставить его замолчать.

Врач - Дядя Федя - пришёл посреди зимы, под Новый год. Интернатские его встретили хихиканьем: Дед Мороз принёс. Молодой доктор поначалу вёл себя тихо, молчаливо исполнял все свои обязанности, застенчиво поглядывая на хорошеньких старшеклассниц. Он часто наведывался в сторожку к деду Трофиму - впрочем, ничего удивительного. Особенно странным для воспитанников и педагогов он стал в тот момент, когда вошёл в доверие к Василию Иванычу - извечно хмурому и, казалось, постаревшему раньше, чем надо. Поговаривали, это постарался Платон. А произошло всё на той почве, что Василий Иваныч был единственным во всём Интернате, кто хранил все настоящие истории эпохи под названием «Апрелево», призраком которого ночами пугали друг друга младшие воспитанники.

- Василий Иванович - последний пророк, - однажды подметил Платон.

Вскоре, так ни к чему и не прикоснувшись, Платон вышел в коридор и огляделся по сторонам, чуть опуская тёмные очки. В полумраке проглядывала неясная тень, медленно движущаяся вдоль стены. Юноша присвистнул и спешным шагом направился вдогонку, но нога предательски напоминала о себе.

Халамидницу, однако, догнать удалось. Поравнявшись с ней, идущей вдоль края ковровой дорожки, он выставил руку, прижал ладонь к холодной шершавой стене.

- Что ты убегаешь от калеки?

- Чего тебе? - огрызнулась Халамидница, пряча за спину Марию.

Она тряслась - не могла скрывать. Тень Платона, накрывшая её, казалось, холодна, как будто он преграждал путь не только свету, но и теплу. Он внушал ей ужас с самого детства. Что-то враждебное было в его манерах, в его голосе, во взгляде. А он вперил в неё пронзительный взор жёлтых глаз, нестерпимо демонстративно поправил воротничок рубашки - извечный любитель эффектов. Он всегда носил белые рубашки, всегда закатывал рукава по самые локти, всегда расстёгивал верхние пуговицы, оставляя видными впадинку у основания шеи, уголки ключиц, натягивавшие бледную кожу, и пучок рыжеватых волос.

- Что же, - улыбнулся Платон, потягивая мизинцем серебристую серьгу-колечко в левом ухе, - надумала?

Он был намного выше Тани, так что ей пришлось задрать голову, чтоб видеть его лицо. Так же в глаза ей бросилась и щербина в его зубах, поэтому она, растерявшись, не нашла ничего лучше, как по своему обыкновению огрызнуться:

- Сходи к стоматологу. Пусть сделает что-нибудь с твоими зубами.

- Какое тебе дело до моих зубов?

Таня, согнувшись, пролезла под его рукой, отошла на три шага и, остановившись, повернулась. Бросив злобный взгляд, она сказала невероятно спокойным тоном:

- Рожей не вышел, так хоть зубы-то поправь, - чем совершила страшный удар по самолюбию Платона.

Но Платон не подал вида. Он загладил назад волосы, поправил очки и, бросив взгляд сквозь тёмные стёкла в спину удалявшейся от него Тани-Халамидницы, только и прошипел не без следа ехидства, стиснув зубы: «Какая упрямая тень, однако.

Из мрака в конце коридора - чувствовал он - достаёт, достаёт его невидимый флюид двух пар нарисованных глаз. Там, на стене под лестницей, изображена икона давней истории Апрелева. Если приглядеться, если вдуматься, то, может быть, две фигуры укажут на разгадку - ведь так много ещё вопросов осталось: что? когда? для кого?.. А пока... Пока бесстрастно смотрят со стены нарисованные глаза.

Он остановился и прислонился спиной к стене, прикрыл глаза, зажав во рту сигарету.

Издали, из темноты под лестницей неслышно звало священное для каждого из Интерната, кто прочувствовал и стены, и особенное пространство между ними каждой клеточкой тела, всеми фибрами души, кто однажды вдохнул этот влажный воздух над туманной Заводью и пропитался им насквозь, изображение - икона двух пророков той эпохи.

Выдыхая из ноздрей жгучий дым, Платон медленно направился, как под чарами флюида, по пустому коридору в сторону тёмной лестницы, чтобы преодолеть два пролёта и остановиться внизу, коснуться кончиками пальцев шершавой стены, провести вниз - тогда серая пыль налипнет на пальцы. Прямо напротив него - две девушки. Нарисованные. Одна из них, одетая в странный пыльно-серый балахон поверх короткого лилового платья, стоит, как по стойке «смирно» и смотрит печально в пустоту своими нарисованными, но ясными, искренними глазами. У неё рот зашит - потому что она немая Нина Апрелева. Во все года все дети в Интернате, наивно веря в призраки, ночами пугали друг друга молчаливым абрисом и прятались от страха под одеяла: придёт Нина с зашитым ртом, заберёт в своё Никуда.

А рядом с Ниной изображена другая - Алевтина - худенькая, с большими зелёными глазами, доверху заполненными прозрачно-мутной волчьей тоской. Рыжие пряди разбиты по плечам, ниспадают до пояса. Одна рука её загипсована, она придерживает гипс другой - кисть которой в алых шрамах.

У них у обеих глаза - как живые; как по-настоящему прозрачна и поблёскивает на свету, точно слеза, нежная роговица.

Их нужно рассматривать внимательно, с фонариком - под лестницей не хватает света. Там темнее, чем даже в коридорах, где нет окон, потому что под лестницей никто никогда не вешал электрических лампочек - кому это нужно?

Внезапно стены коснулся желтушный круг, скользнул по плоским фигурам вниз. Платон, никак не ожидавший встретить кого бы то ни было именно в этом месте, обернулся через плечо. В глаза ему ударил слишком яркий, слишком ослепительный жёлтый лучистый свет карманного фонарика, который был в руках у кого-то тёмного...

Платон прикрыл глаза ладонью.

- Посмотри на её руку, - раздался голос, и незнакомец изящно указал вытянутым пальцем на изображение рыжей Алевтины.

Кисть исполосована шрамами. Другая рука в гипсе.

Платон вынул изо рта сигарету, присматриваясь. С тлеющего её кончика соскочили алые искры и погасли, не долетая до пола. Незнакомец уже стоял за его спиной и держал фонарь, не сводя луча с рук Алевтины. Прозрачно-жёлтый круг чуть подрагивал, размазываясь по стене золотистыми брызгами. Платон пристально всматривался в белую полосу загипсованной руки, словно выжидал, когда бегущие по краске трещины заштрихуют полностью всё граффити - и стена рассыплется.

Такая святыня. Место паломничества.

Над ступенями промелькнула тень. Кто-то перегнулся через перила - Дядя Федя.

- Платон? - удивился он и взглянул на человека за его спиной, - и... Оксана?

Уголки губ юноши незаметно подёрнулись: он знал, что тот, кто стоит за его плечом, всегда будет таким, каким ожидают его видеть другие. Он многое знал. Знал, что нужно искать - рентгеновский снимок. Алевтина ломала руку - ей делали рентген. Снимок остался у неё. Кто-то сделал посередине снимка отверстие, записал что-то, как на пластинку, и обрезал углы. Получилась запись на костях.

Доктор, перегнувшись через перила, разглядывал граффити.

- У неё, получается, кости в предплечье сломаны? - задумчиво проговорил Платон, глядя на изображение Алевтины. - Обездвижены лучезапястный и локтевой суставы.

- Да, - кивнул Толоконников.

- Нужно искать снимок, - продолжал Платон, словно не слышал.

- Запись на костях, - неуверенно поправила Оксана.

Толоконников слушал, не догадываясь: это спектакль для единственного зрителя - для него. Спектакль-подсказка, спектакль-разгадка странного ребуса.

- Что же, - ухмыльнулся Платон, - нехорошо опаздывать на уроки, - и обратился к Оксане: - Пойдём.

Автор: Сильвер

Легенда с Граффити
Автор: Берич aka nebesny_rot_front