Заводь. Люфтменч

Одной было скучно, поэтому Таня начала изучать Интернат. Надю просто отвезли в больницу - у неё нашли аппендицит - и Тата осталась одна. Она очень скучала, ждала и первое время почти не выходила из комнаты и смотрела в окно, словно бы выжидала, когда случится какое-то чудо. Вскоре это ей прискучило. Она начала выходить - после обеда, когда мало кто появлялся по коридорам. После обеда все отдыхают либо делают уроки, так что никто не может видеть, как маленькая девочка Тата-Невидимка блуждает по лабиринтам Интерната, словно построенного специально для Минотавра, и с интересом заглядывает в каждый закуток. Так она и нашла ту тряпичную куклу - в подсобке в завязанном мешке со старыми игрушками. Их должны были выбросить или сжечь, но Танюша искренне верила в то, что и игрушки боятся умирать. Она поверила, когда кто-то сказал: у игрушек есть душа. Особенно она уверилась в этом, когда по ночам эта тряпичная кукла начала с нею разговаривать...

Наденька помнила, что по возвращении из больницы она слушала Танины истории о тряпичной кукле с пуговицами вместо глаз, о ночной собеседнице, о странном парне, который пришёл, чтобы забрать ту куклу. Она беспрекословно верила каждому слову - как настоящая подруга - и даже была согласна не спать ночью, чтобы вместе с Татой дожидаться её загадочных гостей. Потом они вместе ходили по коридору, и Таня показывала свои секретные места, о которых, думала, никто не знает. С нею Наденька видела подсобку, запертую дверь под чёрной лестницей, прачечную, заглядывала на кухню...

Тогда было весело.

- А помнишь, - вздохнула Наденька, - как мы изучали Интернат?

Таня отстранённо кивнула. Конечно, она помнила. Она не могла чего-то не помнить.

Она была противоположностью своей милой подруге?

- Мы ещё нашли рисунок Нины Апрелевой, - продолжала та. - Кажется, там был нарисован синий человек с крыльями как у бабочки... Точно, да. Нина даже подписала, что это Синий Человек.

- Угомон, - обиженно поправила Таня, как будто бы кто-то что-то неправильно, как она сочла, назвал.

- Угомон? - переспросила удивлённая Надя.

Она вспомнила детский стишок Маршака, который Галина Викторовна когда-то читала в их спальне. Этот стишок становился в понимании четырёх девочек колыбельной или, если угодно, своеобразной молитвой на сон грядущий. Потом, смотря картинки в книге, они видели, что Угомон на самом деле никакой не седобровый старик, а синий, как ночь, человек и сверкает звёздами. И, наверное, это память играет, подтасовывает воспоминания. Угомон - Синий Человек. Возможно, и не было никакого рисунка или было что-то другое - кого волнует? Зато Таня всегда всё помнит. Она и про Угомона помнит. Если кто-то ещё помнит то же самое, то скорее всего, что оно когда-то имело место быть...

- Сегодня Тим возвращается, - непонятно к чему вдруг вспомнила Халамидница, повернулась на винтовом табурете к буфету и выдвинула маленький ящичек.

Её окрестили Халамидницей за то, что она просила у Тима всякий раз, когда тот отправлялся на прогулку, приносить любой хлам, какой только можно найти: забытые, оставленные на скамейках в парке в аллеях газеты, крылья страниц, вырванные из книг, брошенные в песочницах на детской площадке сломанные игрушки, бесхозные перчатки и зонты. Все удивлённо следили за тем, как она раскладывает свои странные вещи в буфете, но никто не спрашивал, зачем они ей, потому что в ответ она говорила о Гортусе, о Том Городе. Что - Тот Город? Где он? Это выдумка, городская легенда, но Таня всё говорит и говорит: я оттуда, из Того Города. Где это? Что это?

В жестянке глухо перекатился бисер. Надя подошла, встала сзади и вперила взгляд в бледные руки Халамидницы, бесшумно движущиеся над раскатившимися по столешнице разноцветными стеклянными искрами. Так кормят стаю белых клавиш с рук. Так танцуют, готовясь взлететь. Спросить, зачем - Тим? что за Тот Город? Надя стесняется.

Она наклонилась к Тане, прислушалась - сердце напряжённо стучится, слышно дыхание.

- Тань, - нерешительно позвала она, - а что за Тот Город?

- Душа Города, - отозвалась Халамидница, не отрывая глаз от ярких крупинок бисера: зелёный, бордовый, серебристый, ультрамариновый...

Она не договорила, что Тот Город - отражение памяти Города в ноосфере. Всё, что было, происходит Там одновременно, потому Там так страшно, так темно и так безумно. Тот Город населяют не призраки, а образы воспоминаний улиц, подворотен, дворов и квартир. Живут они во мраке - ведь солнца Там нет. Таня знает. Таня видела. Она родилась Там, прожила сотню лет. Вместе с Тем Городом она помнила всё, что было, и знала всё, что есть. Вместе с Тем Городом она хранила сотни тысяч тайн. На подоконнике шелестели страницы газеты, в которых играл ветер, и там мелькали строки о Маньяке с Садовой, чьё имя из всех знал только он сам и Халамидница. Подоконник отражался в чёрном стекле Того Города, где душный майский ветер обращался метелью, такой сильной, что буквы стекали тёмными вереницами и терялись в мрачном ледяном тумане. Сквозь слои зыбких образов они доплывали до того конца Города, где в овраге находили всё новые и новые тела. Лица были обезображены, а возле белел острокрылый журавлик из бумаги - одинокая игрушка, оставленная на память смерти.

Тот Город - кладезь воспоминаний - единственное, что останется после...

Вавилон, Троя, Помпеи - и они есть Те. Существовали под песками и пеплом. Теперь по разрытым улицам блуждают тени Оттуда. Будь Макондо, будь он унесён ураганом, то остался бы Тот Макондо среди джунглей - ведь после каждого города остаётся Тот город, как остаётся память после человека.

На белых пальцах поблескивали тонкие ободки привязанной лески. На леске покачивался, сверкая, стеклянный бисер. Надя всматривалась, пытаясь понять: что рождается в этих руках? Так или иначе - хрупкая красота, игра света, порождение детских мечтаний о рае. Цветы, узоры - сродни рисункам Нины Апрелевой. Однажды они превратятся в отголоски Того Города, но будут лучшим, что он сможет дать людям, потому что останутся порождением сердца, а не только времени.

Минутная стрелка робко переваливается через деление, оставляя за его границей новые воспоминания.

- Скоро завтрак, - заметила Надя своей подруге. - Пошли.

Замерли белые пальцы, дрогнули сгорбленные плечи. Халамидница медленно повернулась к ней лицом, и мутный взгляд серых глаз тяжело лёг прохладной тенью. Надя чувствовала, высвобождая из лёгких тягучий воздух, как сдувается, словно резиновый шар, и ждала, когда же Халамидница уже решится, когда скажет хоть слово. Лёгкие всё пустели, кружилась голова - но время вне лениво тянулось, как если бы желало испытать Надю: сколько она сможет так?..

Халамидница втягивала в грудь воздуха - так медленно, словно пробовала на вкус и смаковала каждую молекулу по очереди. Кажется - вот дрогнула её нижняя губа. Сейчас она доверит что-то невероятно важное...

Нет.

- Иди без меня, - бросила она, поднимаясь и подходя к окну.

- Что? - удивилась Наденька.

Она осталась разочарована.

Халамидница настойчиво повторила, почти по слогам:

- Иди без меня, - чтобы стало понятнее.

Надя пожала плечами, молчаливо задавая один только вопрос, требующий долгих и долгих объяснений: почему? - но Таня лишь махнула рукой, отворачиваясь к окну, вздохнула. Приподнялись покатые плечи. В стекле мелькнул бледный абрис отражения её лица. Она чувствовала спиной, как на неё смотрит недоумевающая Надя. Как же сжимается и холодеет в глубине солнечное сплетение и дрожат напряжённые внутренности - так сжимает страх своими холодными путами. Сейчас он вырвется истерическим воплем и рассечёт руки осколками стекла, если Надя скажет одно слово в упрёк. Нет. Если она хотя бы наберёт воздух, чтобы что-то сказать.

Горло сжал спазм - так, что не продохнуть. Остаётся только закашляться и захлебнуться в крови, подавиться вырванными альвеолами.

Пальцы впились в подоконник, под ногти забилась белая краска.

- Иди, - лишь проронила беспомощно Халамидница, чувствуя, как задыхается.

- Хорошо... - смутилась Надя и шагнула назад.

Только когда она коснулась дверной ручки, Таня отвернулась от окна и сказала ей вслед:

- Напомни мне: надо кое-что рассказать...

Одной всегда было скучно, потому что она никогда не знала, как и когда, что делать, и искренне верила, будто действительно ничего не умеет и не может.

- Хорошо.

Поблекли алые стеклянные бусины, заслонённые от солнца, но где-то совсем недалеко на тюле покачивалась солнечная позолота. Двор за окном пустовал. За зелёным забором, наверное, не было ничего - лишь небу известно.

Стоило только двери закрыться - Халамидница метнулась от окна к буфету, начала судорожно сгребать весь бисер обратно в жестянку, распутывать мятую леску, не отдавая себе вовсе никакого отчёта в том, что происходит. Она никогда не была уверена в правоте своих поступков. Единственный человек, кому она могла бы доверять, ничего не знал. Каждый вдох, каждый шаг давался ей с трудом, через силу, через боль нерешительности. Чужие голоса заглушали голос её сознания и руководили готовым разорваться телом. Легче было бы признать себя шизофреничкой, чем смириться, запутавшись в собственном Я. Стоит задуматься на минуту - и тут же хочется рыдать, крушить всё вокруг и одновременно покончить со всем, но в горле встаёт комок спазма и холодеют кончики пальцев. Так ненависть мешается со слабостью.

«Почему - я?»

«Это всё ты виновата! Ты!»

«Ненавижу!»

«Боюсь!»

Она сидит совсем неподвижно, сложив на коленях худые руки. Для пустоты, для света в комнате - для того, что снаружи, она абсолютно спокойна. Не нарушить бы спокойствия - преодолеть спазм в горле. Глаза тяжелеют, но никто не увидит, как слёзы повиснут на сомкнутых ресницах. Она молча проклинает тех, кто приходит по ночам, и то место, где живёт вечная ночь. Такая - бессильная, беспомощная, обречённая жить в своих страхах, и всегда, всегда оказываться лишней.

Кто скажет, гнусно жалеть себя, когда есть ещё другие?

Никто не смотрит - вот и хорошо, вот и славно. Никто не видит. Только маленькая тряпичная куколка как будто насмехается, пронизывая чёрными глазками-пуговками, молчаливо торжествует над её слабостью. В этой кукле плещет вся тьма Того Города. Её в руки страшно брать - тьма растечётся по ладоням, потечёт между пальцев.

На тюле покачивались отблески солнца, утопая в молочной тишине.

За что Таня злится на Наиру? Разве та и впрямь виновата в том, что умерла? Нет, нет... Это глупо. Даже если она отпустила горгулью - это сделала её слабость, с которой она родилась и которую не искоренила. С горгульями справлялись далеко не все, принявшие их, потому что не могли смириться с таким симбиозом: они сходили с ума, накладывали на себя руки, рушили и убивали. В Апрелево Интернат остался без горгульи, ведь та, на чьи плечи легла ответственность, вскоре сдалась, крича о своей бесполезности. Халамидница помнила, как она зубами разрывала швы на ладонях, втаптывала в пыль бинты, а потом рухнула, обессилив, истекая кровью, и умерла. Халамидница помнила боль и холод, помнила острые песчинки, набившиеся под стопы. Та она, прошлая, ночью убежала из больницы - чтобы вернуться в Интернат или умереть. Побегу предшествовало самое страшное, что когда-либо случалось в жизни бессмертной тени-хранительницы...

Халамидница вздохнула.

Жаль, нельзя выкинуть, стереть из памяти всю кровь, всю боль. Только сдаваться тоже нельзя, иначе часть её души останется несчастной и будет всё так же корить себя до конца времён. Двоих она уже не спасла - третья обещала не быть слабой.

- Чёрт с тобой!

Она поднялась с табурета, взяла на руки Марию. Пойти бы проветриться, подумать ещё...