Заводь. Люфтменч

Халамидница легла в кровать, прижав к груди Марию, и накрылась пустым пододеяльником. В волосах её запутались розовые бусины и жёлтые атласные ленты, увядшие ромашки и начавшие осыпаться цветы дикой розы. Натянув пододеяльник до плеча, она опустила отяжелевшие веки. Её обволакивал мрак.

Засыпая, Таня слышала голоса в своей голове. Она пыталась вслушаться в то, что они говорят, но слышала лишь бессмысленный набор слов. Она боялась открыть глаза, чтобы внезапно не вспугнуть сон, но в кромешной темноте герметичного пространства её нутра речи их становились всё навязчивей и бессвязней. Сжимая же мягкую куклу, впиваясь пальцами в тряпичное тельце, она отчётливо слышала среди всех голосов только один - тот, что давно преследовал её ночами, тасовал воспоминания и насылал кошмары. И только дремота касалась её, как мороз поверхности воды, этот голос становился гораздо отчётливее, а слова его наполнялись бо́льшим смыслом. Она слушала его уже очень давно. За нею ходило две тени - её и та, которую она носила с собой в тряпичной кукле.

Она прижала её к себе, ощупывая комки ваты. Мучаясь полубессознательными видениями, Таня ворочалась, и под ней жалобно скрипела кровать. Ей казалось, что по щеке стекает кровь и солоновато-железистым привкусом остаётся на губах. Так больно, страшно... Она касается рукой глаз и нащупывает остроугольный осколок стекла. О него можно оцарапаться.

- Не бойся, - шепчет самый явственный из всех голос. - Это я.

- Это не ты, - вторит ему другой, мужской, и тёплые руки нежно гладят по шее, по плечам, по голове, стирают испарину со лба.

Таня задыхалась, словно грудь ей нещадно давили тиски, только лишь прикосновения тёплых рук расслабляли тугую клетку рёбер, давали вдохнуть. Ведь это где-то в другой, чужой жизни ей было так больно, и в глазу нащупывался осколок стекла. Ещё в той жизни она позвякивала при каждом шаге связкой бубенчиков на поясе, и её называли не Халамидницей, а Погремушкой. Судьба определила так, что она помнила всё - за себя, за ту другую и даже ещё за одно поколение до. С нею делились памятью и стены, впечатывая в её сознание всё новые и новые образы, сильные переживания - как яркие сны, о которых она будет помнить всю жизнь, как будто бы и забыв их содержание.

А ту, чужую жизнь, звали звучным именем Наира. В ней жили отголоски горного эха на незнакомом языке, но её окружал лишь пасмурный, промозглый Город, где время от времени выглядывало солнце, от которого высыхала грязь и поднималась пыль. Здесь было душно летом и слякотно зимой. Всё остальное время было никак. И ведь Наиру особенно не волновало, какая погода на улице, когда она почему-то почти не покидала стен. А ещё она боялась окон и звенящих стёкол. Всякий раз, когда Халамидница подходила к оку, ей слышался шёпот, полный спешности беспокойства. Он предостерегал её, просил - нет - даже умолял уйти подальше. Просто в Интернате были расшатанные фрамуги, надтреснутые стёкла, в которых дребезжали и гремели, когда о них бился ветер. Особенно страшно становилось тогда, когда самолёты над Городом преодолевали звуковой барьер: железобетонные стены тряслись, звенели стёкла, и казалось, что Интернат - карточный домик на ветру. Только Таня-то знала, что он не рассыплется, пока она здесь, а в её чужой, старой жизни в замедленном падении блестели осколки над головой и впивались в кожу острыми краями.

Стекло - как вода в Заводи. Заводь - оазис в пыльном Городе.

Можно выйти в окно, за которым мутная луна растворяется в воде, чтобы бесплотный абрис прошлой жизни повёл на то место, где её оставили тени. Надо пройти по петляющему переулку до Вознесенской так, чтобы улица Ленина, где больница, оставалась слева, затем свернуть на Садовую и выйти к оврагу. Тот овраг зарос крапивой, заваленный мусором. Страшно случайно оказаться там поблизости в темноту, но почему-то именно туда прибежала ночью Наира. Таня знала правдивую её историю, и её бесило, когда все, кому не лень, перевирали все обстоятельства. Только вот могла ли она рассказать всё кому-то?

Она спала беспокойно, сбивая постель. К спине на холодный пот налипала ночнушка. Предательски звенели пружины, раскачивалась кровать, а дальше кровати - хищная темнота, которая пожирает тени. Лишь луна - подброшенная монета, бледный слепок чьего-то лица - слепо заглядывает в окно. Серый потолок рассечён клинком её сияния, и мутный свет этот - он будто бы зыбкая кровь. Он стекает по призрачным стенам, капает на лица спящим, проникает в поры и медленно гаснет... Истошные вопли пружин режут ту тишину, которая зиждется на лёгкости дыхания, и ещё сильнее распугивают тени лишившихся тел. Поволока сна становится решетом: это Таня рвёт её, метаясь на кровати. В шелесте вереницы теней, скользящей по стенам, слышен мотив колыбельной. Они плетут своей любимице оберег из тех струн, которыми связано мироздание, вплетая в него дыхание спящих, тёплый ветер и частицу блудной души зеркально-синего большого Угомона. Всё плохое останется за пологом лунного света, потому что на пути ему встанет оберег, в котором и мудрая Сирин оставила своё перо.

Таня стоит среди зыбких прозрачных стен, покачивающихся, словно ртуть. Она знает каждую их трещинку, каждую тень, легко касающуюся их. Её вдохи отдаются в далёком часовом механизме, где шестерёнки стирают в искристую пыль осколки чужих воспоминаний, и с каждой секундой всё легче дышать, а крыльям за спиной свободнее. Она сама источает тот свет, что играет в переплетениях тонких сетей, покачивающихся под потолком, который - небо. Хочется взлететь, прорвать их.

Она делает шаг вперёд, отталкивается. Небо такое близкое и дышит волей. От него кружится голова. Кажется, оно затянет её, примет в тёплые объятия.

Вздрогнула тонкая, как паутина, сеть. Металлический обруч сжал лодыжку, дёрнулась серебряная цепочка, не желая отпускать. Таня полетела вниз, безболезненно пробивая всей своей массой прозрачный зыбкий пол. В таком замедленном, что казалось, она повисла в бездне под манящим небосводом, падении она летела среди россыпей сверкающих осколков, в панике закрывая лицо руками.

Натянутая цепочка дёрнулась, как напряжённая нервная струна. Халамидница открыла глаза, почувствовав, что вовсе не дышит.

Пустота вокруг. Лишь изредка яркие всполохи вспыхивают, как протуберанцы, и кометами проносятся мимо. Это тени - подсказало всезнание сна. Здесь не было верха или низа, не было притяжения, так что двигаться можно было как в воде. Прямо в нескольких метрах от Тани кружился вихрь, сверкающий цветными искорками бисера, белел бумажными крыльями журавликов, пестрел психоделическими рисунками, словно краски их в этом пространстве обрели собственную жизнь. Вглядевшись пристально, можно было различить синеватые отблески во вьюге из бисера и бумаги: в центре зависла неподвижная фигура того, кто существует за гранью всех миров.

Таня ошарашенно рассматривала зеркально-синее тело, в котором по хрупким плечам, по груди, по вискам скользили полупрозрачные отражения клочьев бешено закружившейся бумаги. Своей гладкостью, полным отсутствием лица, тяжело сложенными за плечами мятыми крыльями это существо походило на стеклянную статуэтку, но под прозрачной кожей пульсировали переплетения тонких венок. Таня разглядывала Угомона и видела, как отражается в нём беспокойный протуберанец, извивающийся на натянутой серебряной цепочкой.

- Кто это? - спросила Таня в пустоту, и сверкающий протуберанец лизнул скользкий висок Угомона, как будто покрытый прозрачным лаком.

В ответ она услышала голос, как будто одновременно и вне, и в своей голове, и он тонким стеклянным острием впивался в мысли. Слова растворялись в них со звоном.

- Это ты.

Блестящие руки дрогнули. Кажется, в них покачнулся синий глицерин, рассыпаясь мелкими блёстками и тёмными разводами, похожими на туманности в далёком космосе. Над тонкой прозрачной ладонью задрожала капелькой ртути серебристая звезда в ореоле из мягких лучей.

- Не все узнают себя, когда я открываю их, - продолжил Угомон, и звезда над его ладонью уменьшилась и стала длинным блестящим ключом. - Впрочем, меня не существует, - и ключ лопнул как резиновый мяч. - У каждого я свой, - Над зеркально-синей ладонью появился стройный ряд уменьшенных его копий. - Я существую сам по себе и не имею отношения ни ко Сну, ни к Дрёме. Я беспокойный сгусток энергии, появившийся в самом начале времён. Я появился и одновременно с человечеством, порождённый ноосферой, чтобы за вас помнить все сны и фантазии, - между длинных пальцев его засочились, как песок, струи зыбких радуг. - То, где мы сейчас находимся, и есть твоя личность. То, чем ты сейчас видишь себя - это ты. Ты - вселенная. Оттого и провалилась в пустоту, когда стремилась в небо, - и радуги в его руках превратились в синих марионеток. - Вы, люди, рабы субъективного восприятия реальности, морали, законов, рутины. При этом вы умудряетесь кричать о свободе личности, не стесняетесь называть себя венцом творения и сами же гадите себе же в колыбель.

Должно быть, нелегко в таком мире? А я могу подсказать тебе, что делать: не забывай себя...

Легко сказать тому, кто носит с собою ещё две души, не забывать себя - будет звучать как будто бы цинично. Да и зачем всё это?

- А впрочем, - заключил Угомон, когда над его тонкими ладонями трепетал полупрозрачный синеватый силуэт, и было видно, как там внутри циркулирует кровь по тончайшим канальцам венок, - ведь в чём-то вы правы... Ты - отдельная вселенная. И если ты есть, то необходима этому миру. У тебя есть своя особая роль, прописанная не Кукловодом, а Тем, Кто создал. Поэтому от Кукловода ты зависеть не должна.

Вдруг - давящий мрак, на дне которого чёрная дыра. В ней смешиваются образы и звуки, фантазии и реальность. Сквозь тягучую дымку дрёмы, когда сознание замирает на грани сна и реальности, слышится что-то невнятное. Она что-то слышит, но по стенам бесшумно расплывались зловещие пятна теней. Спальню наполнял нежный запах медового цветения яблонь и вишен весной. Так всегда было и прежде - когда вместо того, чтобы мирно спать, четыре маленьких девочки поддавались пробуждающемуся в них с наступлением темноты ужасу и садились на кроватях, напряжённо сжимая в кулачках края одеял, чтобы в любой момент нырнуть в душную темноту под ними, затаиться и слушать, как остервенело колотится сердце. Каждый шорох становился тогда слишком громким и слишком страшным. Вот упало что-то в коридоре - это Призрак. Полупрозрачная девушка с зашитым ртом блуждает по тёмным переплетениям лабиринта коридоров и заглядывает в лица всем встречным. У неё глаза печальные, а на краюшках век подрагивают слезинки. А ещё... Она пела по ночам, когда на небе тускло, словно жемчужина в мутной воде, сияло пятно луны.

Потом они выросли. Страх темноты - страх, преследующий человека с самого начала времён и так не искоренённый до конца эволюцией. Густая синева ночи, уплотняющаяся до полной черноты, пока её не прорежет клинок первого луча на рассвете, утеряла со временем свойство вызывать страх перед чем-то потусторонним. У кого-то оно сменилось на чувство абсолютного комфорта, ничуть не давящее, не ограничивающее. Кому-то же темнота просто позволила радостно трепетать, когда виделись жёлтые окна. Приглядеться - а у окон оказывались совершенно разные оттенки: от зеленовато-жёлтого до совсем тёмного, почти что коричневого. И за каждым окном скрывались свои потаённые миры.

Только песни ещё слышались, когда с небес смотрела луна. Наутро сонная Директриса вновь и вновь твердила: «Кто пел этой ночью? Признавайтесь, оболтусы!» - но все молчали, потому что никто из них не пел. Кто-то всё ещё не отпускал рассказов о Призраке, но срывающимся голосом уже называл его по-новому - Легендой. Так и говорили: «Это Легенда».

В окно стучался дождь. Дина и Ася мирно спали. Таня лежала в кровати с открытыми глазами и исступлённо смотрела в серый потолок, на который налипли проходящие сквозь окно прозрачные лучи. В голове плавали зыбкие осколки странного сна. Откуда-то издалека опять доносились отголоски пения. Кто тот загадочный певец? - этот вопрос слишком долго мучил Надю. Странные домыслы роились в её голове, один невероятнее другого. Пришло время узнать - это ночь делает людей более открытыми с самими собой - и Надя осторожно соскользнула с кровати, нашарив босыми ногами на полу тапки, встала и направилась, шлёпая по кафелю, к двери.

Зашуршали простыни. Халамидница резким движением приподнялась на локтях.

- Куда ты?

Надя остановилась. Обернулась. Её лицо осветила луна. В белокурых локонах запутались бледные нити лучей.

- Выйти.

Вышла. Скрипнула дверь.

В коридоре темно и пустынно. Свет уже давно погасили. Только окна источают прозрачное лиловое сияние. Тишина, в которой каждый шорох становится зловещим. Вот чьи-то шаги у Нади за спиной. Она боязливо оглянулась назад... Никого. Показалось. Коридор кажется бесконечным в этой темноте. Где-то совсем вдалеке, вне стен, за забором, кто-то пел... Наденька остановилась, распахнула окно настежь и перегнулась через карниз. В лицо ей дышала остывшая ночь разнотравьем и близкой водой. За чёрными росчерками ветвей замерли осколки тёмно-лилового неба в крохотных огоньках звёзд. Надя вглядывалась туда, где за зыбкой дымкой в лунном сиянии серебрилась и плескалась Заводь.

Такое странное ощущение полного покоя и невероятной красоты. Неужели, впервые в жизни она видит всё это? Неужели, впервые в жизни она осмелилась взглянуть на то, что видела ежедневно, на то, к чему привыкла, в иное время - и увидела совсем другое. Такое нельзя забыть.

А над облаками разводят мосты
И просят обеты молчанья...

Пение растаяло в звоне кузнечиков, застыв под куполом небес высокой нотой. Всколыхнулись ветви деревьев. Тень промелькнула под окном. Напуганная Наденька отпрянула назад. Тень замерла, как будто настороженно вслушиваясь, и слилась, покачнувшись под дуновением лёгкого ветра, с окружающей темнотой. Надя осторожно выглянула, огляделась. Внизу остановился мальчонка в белой пижаме, замер, окутанный флёром тумана. Его призрачные очертания расплывались, смазывались, как потёкшая акварель. Он казался совершенно прозрачным.

- Неужели это ты поёшь? - задумчиво прошептала Надя, ни к кому не обращаясь.

Слова поглотила хищная темнота. Мальчик ничего не услышал. Он развернулся и, покачиваясь, направился босиком по газону. «Нет, - продолжила Наденька, прикусив ноготь большого пальца. Взгляд её был устремлён в спину мальчика. В складках его пижамы на выживание играли белые пятна бликов и тени. - Ты ещё маленький. Ты не мог петь тогда, когда я была такой же. Ты просто лунатик. Кто же тогда пел?» - только поблизости никого больше не было.

- Странно. Получается, это действительно Легенда?

Тёмный коридор, лиловое небо за окном и серебряные искры Заводи в тумане, мальчик-лунатик, голос Легенды - а что, если всё сон?

Внезапно резкий крик пронзил тишину, словно где-то лопнула струна, не выдержавшая слишком сильного напряжения: взвизгнула - и испустила дух. Надя вздрогнула, как будто бы это по её телу была натянута струна, как будто разорвалась она в её сердце, разрядив невероятной силы импульс. Вслушаться - голос Халамидницы. Что она кричит? Почему? Как будто от боли...

Надя бросилась по коридору, не видя в темноте дороги. Она просто знала, что бежать надо прямо - и там будет видна дверь в спальню. Обезумевшее сердце колотилось в груди, истошно дёргаясь на ниточках вен, желало сорваться и замереть, сжатое страхом. Вот дверь. Скрипнула - резко открыта рывком на себя. Надя в ужасе застыла на пороге, тяжело дыша. Взгляд её блуждал по комнате, где в темноте метались два неясных силуэта. Вопли. Грохот. Глухие удары. Эхо. Две тени стремительно перетекали по стенам, сливаясь в одно дрожащее пятно, которое тут же разделялось надвое.

- Прекратите! - воскликнула Наденька, бросаясь в темноту между двух теней, и вытянула обе руки перед собой.

У левого плеча её тяжело дышала Ася, опустив голову. Она походила на ребёнка, который сознаёт свою вину и готов к наказанию. Таня же забилась в угол и поглядывала исподлобья, зализывая царапину на запястье. Солоновато-металлический привкус плёночки крови на губах - пусть и собственной - сильнее раззадоривал, заставлял все мышцы тела напрячься в преддверии нового броска. Вот покачнётся тонкая фигурка Наденьки, сдвинется на сантиметр - и Халамидница со стремительностью кобры бросается сквозь серебристо-сиреневатые лучи окна прямо на Асю.

Внезапно между ними вновь выросла Надя. Плечом заслонила Весту. Пальцы Халамидницы проскользнули вдоль её ключицы, рассекая ногтями кожу. Случайно. Дальше Таня в страхе отпрянула назад. Глаза её судорожно бегали. Ярость, непонимание и страх - она пропиталась ими. Наденьке сделала больно... нет, не со зла. Случайно. Но... почему Наденька, с чего это вдруг она заступается за Асю? Что она ей?

Нет. Не может быть.

Опять сон.

Может, и надо так - чтобы ей было больно?

Таня сделала шаг назад, покачиваясь на обмякших ногах. Темнота вокруг неё такая давящая, душная. От Наденьки её отделяет луч света, от которого больно глазам. Её кровь стынет под ногтями. В ушах те слова из сна: «...не стесняетесь называть себя венцом творения».

В дверях появился силуэт заспанной Галины Викторовны.

- Что за шум?

Таня вздрогнула, резко обернув к ней лицо. Вой беспокойной птицей вырвался у неё из груди.

- Мама! Забери меня отсюда! - и бросилась прочь, в коридор, с силой оттолкнув воспитательницу в сторону.

Шлёпанье босых ног стремительно отдалялось.

Дина вздрогнула, резко открыла глаза. Собирая осколки себя по тягучей мути снов, она огляделась, силясь понять: что происходит? Упавший на соседнюю постель бледный луч осветил тряпичную куклу, затерявшуюся в волнах сбитой простыни.

_sp֗3�6�-