Заводь. Люфтменч

У Наденьки кружилась голова и давило на грудь, ноги устали от долгого восхождения, но она стояла у порога Поднебесья и улыбалась. Взволнованный и довольный Пересмешник сжимал её запястье вспотевшей рукой, всё крутил головой, широко улыбаясь, и с нетерпением посматривал на дверь, которая вот-вот должна была открыться. Он всё рассказывал о том (той), кто живёт здесь, в Поднебесье, в Эдеме, - об Ангеле. Наденька слушала, не представляя того, как он (она) может выглядеть, и с нетерпением смотрел на дверь.

Всё здесь ей было ново: и люди, и их дома, и ландшафты. В воздухе витал душный мрак и всеобщая скорбь, но им было не затуманить извечной тонкой атмосферы волшебства, въевшегося во всю без исключения материю, из которой состоял Гортус. Наденька - здесь её все называли Ариадной - чувствовала, что уже стояла на этой почве, прежде напитавшей её, давшей сил и указавшей верное направление. Она чувствовала своё родство с этим миром, потому что была тепло принята, но искренне тосковала по тем местам, где есть расшатанный зелёный забор, а за зелёным забором - человечество, которое балансирует на струнке напряжённого нерва.

По сравнению с тем, что было там, Гортус дышал покоем. Земля здесь никогда не знала страшных сотрясений от разрывающихся мин, яда промышленных отходов и техногенных катастроф; воздух был чист, никогда не проливалось кислотных дождей. Всё, что происходило, происходило по воле природы, а человек мог позволить себе лишь возделывать поля, строить дома, разводить очаг и жить в мире с окружающей средой. Эти прекрасные просторы казались недостижимой мечтой, но покинутой изначальной колыбелью, и одновременно могли именоваться и Утопией, и Элизиумом, и настоящим Эдемом.

Но и в библейском Едеме, что у истоков Евфрата, не всё было так гладко, потому как время - череда событий совершенно разных оттенков. И даже если время существует исключительно в человеческом сознании, то и всё остальное будет существовать во времени, проходя осмысление человеком.

Навстречу Наденьке и Пересмешнику вышел человек в шёлковом зелёном халате с мелкими золотистыми узорами. В тусклых, словно покрытых мыльной коростой, вьющихся волосах его путались и терялись какие-то перья, нитки, папильотки - почти как у Тани-Халамидницы. Наденька всё смотрит и пытается уловить в лице хозяина то, что выглядит как-то не так, что скрыто сладковатой кальянной отдушке. Ей вспоминается то, что сейчас говорил Пересмешник. В его спешной беспорядочной, полной восторга, болтовне, конечно же, было сложно за что-то зацепиться, но Наденьке всё же удалось выхватить: он (она) очень необычно выглядит - вот что.

Ангел улыбнулся Пересмешнику той улыбкой, какой улыбаются старым добрым знакомым, с которыми не виделись почти целую вечность. Он же видел совсем не того голубоглазого юношу (которому просто не мог так улыбаться) - а видел прекрасный образ Нины из своих печальных фантазий: лиловое платьице, тёмные волосы по плечи и внимательный взгляд, цепляющийся за каждую мелочь. Он не хотел замечать стоявшей тут же незнакомки, чтобы не нарушать затаившегося времени. Нина - она снизошла принять настоящую светлую и непорочную любовь, но... останется ли она довольна?

Ангел закрыл глаза.

- Ангел, - услышал он продирающийся сквозь окутавший его мрак голос Пересмешника, - я хочу познакомить тебя со своей сестрой, - отдающийся в голове пустым стеклянным эхом.

Ангел очнулся, смерил взглядом Наденьку, отметил про себя, что она вполне себе хороша, но тут же посмотрел и на самого Пересмешника.

- И что?

Пересмешник ответил удивлённым взглядом.

- Что мне делать с твоей сестрой, кисонька? - почти по слогам проговорил Ангел, складывая на груди руки, а лицом выказывая обиду. - Она, конечно, довольно-таки симпатичная, но это же ещё не отменяет того, что твои дурацкие фокусы меня бесят. И почему мне не должно быть наплевать, что у тебя есть какая-то сестра?

- Я не виноват, - оскорбился Пересмешник, но шёпотом обратился к Наденьке, чью руку всё это время и не думал отпускать: - Не обращай внимания, что он так говорит. Ты увидишь: на самом деле, он очень добрый.

Он знал, прекрасно знал, что Ангел всё слышит, а Ангел при этих словах заметно переменился в лице. Ему, кажется, понравилось и смутило то, что его назвали добрым, но он как будто бы всё же решил уточнить:

- Ты правда, что ли, так считаешь? - а в тоне его проскальзывала насмешливая издёвка Язвы.

- Да, - не раздумывая отозвался Пересмешник. - Все люди изначально добрые.

Тогда Язва картинно склонился к нему, обнажая в улыбке частокол мелких кривых зубёшек.

- Знаешь, кисонька, - начал он, - я вот думаю: Иисус, должно быть, точно так же считал - в противном случае, люди бы не оставили его мучится распятым на кресте, из, видимо, своей большой доброты. Тебе так не кажется, а? - и так же картинно захлопнул дверь.

- Только не сердись на него, - обратился к Наденьке грустный Пересмешник, когда они спускались с Туманного мыса. - Можно будет как-нибудь в следующий раз зайти... Попробовать.

Спустившись к подножию, они увидели Цею Мирру: она шла, опустив голову и завернувшись в тёмное пальто, как будто прячась ото всех, и не замечала ничего вокруг себя. Пересмешник порывался справиться у неё о здоровье тётушки Анемоны, но Цея Мирра прошла мимо, не совершенно обращая на него никакого внимания.

- Ты в такое страшное время вернулась, - обратился тогда он к Наде, на что та пожала плечами:

- Знавали и страшней.

А Цея Мирра упрямо карабкалась вверх. Тело всё как будто разбухало и обливалось душной холодной испариной. Сердце в грудной клетке колотилось так, словно в панике металось, потеряв привычных соседей - лёгкие, диафрагму, плевру и рёбра. Она преследовала единственную цель: показать Ангелу кусок бумаги с записанной формулой и расспросить - что это такое?

- Опять по мою душу пришли, - услышала она ворчание за дверью. - Вот живу себе, никого не трогаю - а они всё лезут, всё никак не успокоятся... И когда же до них снизойдёт, что плевал я на них на всех с этого треклятого мыса?!

У открывшего перед Цеей дверь Ангела были покрасневшие глаза.

- Ты плачешь?! - ахнула Цея Мирра, в одно мгновение позабыв всё, чем до того были заняты её мысли.

Ангел помотал головой, широким рукавом халата утирая нос.

- Нет. Просто нездоровится сегодня малёк. Давление низкое.

- Да, - согласилась Цея Мирра.

Ангел поднял на неё глаза, начал разглядывать, вовсе не скрываясь, и увидел, что у неё нет корзиночки из Кофейни, хотя обычно Цея Мирра, бывая в этих местах, заносила в дом на Туманном мысе разных сладостей. Наверное, поэтому её нельзя было пропускать за порог.

- Ну зачем притащилась?

- Я здесь за Анемоной ухаживаю, - начала Цея Мирра, разговаривая маленькую бумажечку и протягивая её Ангелу, - и нашла там вот что. Что это? Я знаю, ты должен знать.

Он долго и вдумчиво изучал формулу, надувая губы и хмурясь, изображал мыслительную деятельность, но потом вернул бумажку Цее Мирре. Руки его всё же дрожали.

- Нет, не знаю.

- Не ври, - строго нахмурилась Цея Мирра.

- Э, нет! Понятия не имею, что это вообще такое, - повторил Ангел, полезая указательным пальцем в нос, и поспешил скрыться за дверью.

Запершись в прихожей, он беспомощно сполз, как подбитый, спиной по стене и невидящим взглядом уставился в пустоту перед собой. Пустота раздирала изнутри, глаза тяжелели от слёз - вновь. На крыльце послышались шажочки Цеи Мирры и стихли, пока Ангел с дыханием отсчитывал секунды, когда она совсем уйдёт. Как по кирпичу полз настырный плющ, по горлу ползла пресная слёзная немота. Ангел раскрыл рот, пытаясь ухватить глоток воздуха, как выброшенная на сушу рыба, но из горла вырвался протяжный отчаянный вопль. Он завалился на бок, надавил кончиками пальцев на глаза и заплакал навзрыд, шмыгая носом и шепча одними губами:

- Ненавижу вас... будьте вы прокляты... Будь я проклят...проклята... Боже мой... боже мой, - захлёбывался он в словах отчаяния. - Я ведь даже не понимаю... ничего не понимаю...

И тут ему показалось, чья-то рука ласкает его, треплет по волосам. Он открыл глаза и увидел над собой лицо Нины, оттенённое свесившимися волосами. Она сидела на коленях на полу, обняв его голову обеими руками, и нежно улыбалась.

Чудесное видение ли, плод ли распалённого одиночеством рассудка - но лучше всего оставаться так. Так спокойнее.

- Тут двери ломаются под напором незваных гостей, - улыбнулся он, всё ещё давясь словами, и одним пальцем погладил Нина по запястью.

Живая.

- Хорошо, что ты, кисонька, умеешь появляться из неоткуда, - продолжал он, осмелев, и, глядя Нине в лицо довольными чёрными глазами, провёл ладонью по её открытой коленке - при этом на лице его появилась наглая улыбка собственника.

- Разрешите, я встану, - сказала Нина. - Хотела устроить вам сюрприз - да никак не заучу, что незваный гость хуже татарина.

Ангел сел, подперев стенку, спрятал лицо в ладонях. Нина смотрела на него сверху вниз с расстояния в несколько шагов. Наконец он поднял голову, облизнул сухие губы и вполне смиренным, но и н без толики желчной горечи, тоном произнёс:

- Вот и правильно. Так мне и надо, - потом посмотрел на свои растопыренные пальцы и с отстранённым видом принялся грызть ногти.

Как всё тупо.

Как всё тупо, чёрт вас возьми.

Я вам тут Ангела нарисовалъ. Ещё какую-то рандомную тень и герб Асклепиева замка. И химические шутеечки на заднем плане. Вот-с.