Заводь. Люфтменч

За рекою был лес, за лесом – железная дорога, а за железной дорогой тоже что-то было. Что именно – Тиму всегда было интересно узнать, но он не знал даже, как попасть на другой берег, потому и довольствовался прогулками по Городу. Он смотрел на дома, на вывески, на людей, бесцельно бродя по улицам. Он видел, как в парке дремлют гипсовые львы на своих постаментах, как бьёт фонтан на площади у дворца культуры, как во дворах новостроек в коробках играют в футбол.

Как-то во время таких блужданий Тим забрёл на рынок. Это был выходной, так что рынок напоминал огромный бурлящий котёл, в котором приготовлялось варево из всего того, что туда побросали: и всевозможные овощи, и фрукты, и рыба, и мясо, и птица, и семечки, и крупы, и соль, и сахар. Всё это разливалось по громадной площади, кишащей ненасытными людьми, отчего пестрело в глазах, а между рядами грозно, по-хозяйски прохаживались здоровенные детины в олимпийках, при виде которых иные продавцы как будто рефлекторно прятались за свои лотки, прекрасно понимая, что всё равно им не скрыться.

В дальнем углу рынка, где был ещё один вход и где торговали всякой бесполезной мелочью, стояла девочка с букетиками ландышей и весело улыбалась всем, кто проходил мимо. Лёгкая блузочка на ней, юбка-клёш в горошек, казалось, впитали свежий запах майского леса, по которому рассыпались мелкие жемчужины ландыша. Тим смотрел на неё издалека, но подойти стеснялся, как стеснялся и быть замеченным ею. Девочка продавала букетики, улыбалась подходившим людям, что-то говорила, смеялась.

Тим постоял немного, а потом подумал, что здесь, на рынке, ему всё-таки не нравится, и, может быть, пора даже возвращаться в Интернат. Здесь ему не нравились грозные кабаны с протокольными рожами, грязные инвалиды, просившие милостыню, да и вся остальная здешняя публика тоже. Сюда он больше не ходок, потому что нет сил нюхать сгнившие фрукты, приправленные какими-то тошнотворными пряностями. Правда, девочка с ландышами хорошая...

В Городе всё равно будет, на кого ещё посмотреть: на выходные со всего района приезжают на рынок, из всех окрестных сёл и деревень, да и самих горожан больше на улицах показывается. И даже если слесарей из ПТУ, интернатских и калек из дома инвалидов чураются, то по выходным городские обычно держатся все вместе, потому что все вместе недолюбливали селюков. Город хоть и маленький, хоть и сам наполовину почти деревня, но в преддверии каких-то никому не ясных новых утопических времён люди ощериваются, гордо называя себя городскими, и смотрят с презрением на тех, кто из деревни.

Так казалось Тиму...

Он шёл медленно, заглядывал во все закоулки и все дворы. Город под его ногами уходил под уклон, спускался к Реке и в нерешительности отступал в пойме её, пересечённый богатыми лугами и слегка подёрнутыми сединой зарослей ив. Эти ивы ослепляли Парков дом своими высокими кронами, жадно тянулись к воде и провожали огромные баржи, пускавшие в туман утробные гудки.

Тим стоял у литых оград Набережной и смотрел на зелёные просторы, вздыбившиеся перелесками, на просеку, по которой шагали серебристые мачты ЛЭП – и такой свободой дышали те дали, так манили эти раздолья перешагнуть горизонт... Лишь прозрачное, словно неземное, зеркало реки разделяло эти два берега, а реку едва ли было видно за серебристым ковром, в который сливались верхушки ив. Тим смотрел, затаив дыхание, любовался – и этот момент совершенно не был похож на все остальные моменты у берега, пусть он и бывал здесь почти каждый день. Особенно он любил смотреть отсюда на закаты и во время закатов открывал те неведомые края, где молочные реки текут меж кисельных берегов.

На краю, у кромки воды, в тени мягкого ивового ковра, мелькнула юбочка в горошек. Тим вгляделся – и увидел маленькую фигурку той девочки, что на рынке продавала ландыши. Она шла босиком по влажному песку или почти воде, тащила за собою весло, взрывая за собою зыбучую колею. На глади воды парила лодочка-плоскодонка, слегка покачивалась и звенела цепью.

– Девочка! – окликнул Тим.

Девочка остановилась, обеими руками придерживая на плече весло, широкая часть которого тащилась за ней по песку, и обернула к Тиму лицо.

– Ты меня на тот берег переправишь?! – спросил он, и девочка крикнула в ответ, что да, что переправит.

Тогда Тим сбежал вниз по лестнице, помог девочке перенести спрятанные неподалёку в кустах вёсла, поставить их на уключины. Она поблагодарила, запрыгнула в лодку и села на вёсла.

– Сама грести будешь? – строго спросил Тим, расшнуровывая берцы.

Девочка опять кивнула – и тогда он с перекинутыми через плечо связанными ботинками и закатанными брюками, вошёл в воду, оттолкнул лодку от берега и запрыгнул сам. Девочка улыбнулась, с силой наклонялась вперёд, и замерла на долю секунды, слушая, как под лодкой плещется вода. Тим смотрел на неё и думал, что княгиня Ольга, когда ещё не была княгиней, выглядела точно так же, и точно такою же видел её князь Игорь, когда подо Псковом она переправляла его на лодочке через реку.

– Ты сама с того берега? – спросил Тим.

– Да, – ответила девочка. – Из Псарьков. Это деревня такая в той стороне от леса, – и, отпустив весло, махнула рукой куда-то вдаль, где излучина реки стояла в серебристом тумане, смешавшись с небом.

– И тебе одной не страшно в Город плавать?

Вода звенела, скатываясь с вёсел, и одинокая лодочка медленно скользила по глади реки, рассекая острым носом сонную рябь. В ногах у девочки подрагивало несколько букетиков ландышей, обёрнутых влажной тряпкой. Тим смотрел на девочку, на ландыши, на излучину реки, на медленно удаляющуюся полоску Города с его колокольнями, куполами, домами на Набережной, трубами Фабрики, на резко вдающуюся в берег Заводь, осенённую ивами, и видел лёгкие слои акварели на шершавой бумаге или растушёванную пастель. Всё вокруг было статично – только чёрные ласточки со свистом носились под самым небосводом, и девочка с усилием налегала на вёсла своими хрупкими ручками, хрупкими плечиками. Река лениво несла по руслу покой, в котором растворялся зной скорого лета, – и её берега, вода, небеса казались одним целым, единой картинкой, что есть только здесь и сейчас, а дальше и дальше нет ничего. И эта картинка – тот первозданный мир, где ничего не приключилось. И эта река – могла быть безымянной, нося имена Нила, Стикса, Леты, Иордана и Калевалы. В ней, конечно же, жили русалки, утаскивающие молодцев в омут. В ней жила Речная Фея, которая по весне выходит творить чудеса.

– А тебя как зовут? – продолжал Тим.

– Люба.

– А что за лесом, Люба?

– Железная дорога.

– А за железной дорогой?

– Монастырь.

Люба была усталая, гребла из последних сил.

Тим подтянул лодку, забрал свои берцы, и они с Любой распрощались. Он решил идти босиком по тропинке вдоль просеки, пока ноги не высохнут, а потом обуться и свернуть в лес.

Гудел ток в толстых проводах высоковольтной линии, а с ажурных плеч опор свисали зелёные гроздья изоляторов. Высокие остроконечные опоры скромно шли гуськом, стесняясь топтать невысокие травы, заворачивали у берега реки, а вдалеке, впереди, пересекали железнодорожную насыпь и становились смелее возле избитой бетонной дороги.

Тим сел на траву, погружаясь в медовые запахи, стряхнул налипшую на ступни колючую пыль и обулся. Узенькая, едва ли видная тропинка, несмело заворачивала в пропахший смолою лес и пряталась, присыпанная жёлтой хвоей. Стройные сосновые стволы высились, поднимаясь из пышных папоротников, тянущихся кое-где вверх нахохлившимися заростками, из кустиков брусники или черники, ожидающих ягоды, из листочков земляники, среди которых белели нежные цветки. Видны и широкие мягкие листы ландышей, расчерченные жилками, а за ними прячутся нежные салатовые веточки, увешанные скромными бусинками цветков. Где-то здесь, наверное, Люба и собирала свои маленькие прелестные букетики. И в этих местах – думалось Тиму – непременно должен зацвести папоротник в ночь на Ивана Купалу, должен бродить леший, а где-то в самой-самой чаще – стоять избушка на курьих ножках. Нет здесь никакого Дядьки с топором, нет никакого Собачьего Беса, но есть поваленное дерево с вонзёнными в ствол двенадцатью ножами. В полнолуние в полночь через это дерево прыгает волк – а приземляется человеком.

Ветер, качавший верхушки сосен, доносил запах шашлыков. Тропинка петляла, петляла, кое-где теряясь из виду, и пропадала вовсе на маленькой опушке. Там какая-то компания, рассевшись на траве, на поваленных деревьях, шумит, переговаривается о чём-то, а на сложенном из нескольких камней очаге жарятся куски мяса, шипя капающим жиром.

Тим же не стал подходить, а оглядел опушку издалека и увидел где-то с краю неё тропинку – широкую, хорошо протоптанную. Тропинка эта выводила к железной дороге, на самую платформу. Асфальт под ногами был старый, стоптанный, и в его трещинах зеленели хохолки молодой травы. Здесь значилась безымянная станция, потому что название на табличке стёрлось и его помнили только лишь механические голоса поездов.

«Может быть, – подумал Тим, – дождаться первого попавшегося поезда – и уехать отсюда навсегда? Нет, пока я не узнаю, что за монастырь и что за деревня Псарьки, я никуда не уеду. К тому же, без Майи я никуда не уеду...» – и решительно пересёк железную дорогу, спустился с насыпи, вышел на разбитую жёлтую бетонку и пошёл вдоль ЛЭП, руководствуясь тем, что ЛЭП точно приведёт к людям. Цель дойти до Монастыря меркла в усталой голове, так что Тиму хотелось уже просто прийти куда-нибудь.

А опоры высоковольтных линий уже смело перешагивали заборы дачного кооператива, из ворот которого навстречу Тиму выскочили две куцых дворняги в потёртых ошейниках. Они учуяли чужака, скакали, лаяли, но приблизиться к Тиму им не давали цепи. Они всё равно не пустят его – а в дачном кооперативе и делать нечего. Летом, может быть, и можно было бы сорвать каких-нибудь яблок или вишен, перевесившихся через забор, а в мае всё только начинало цвести.

Есть хочется...

Неизвестно, сколько ещё идти, а ноги устали ужасно, отяжелели и как будто бы даже подкашивались. Назад повернуть? Сегодня он уже не вернётся. Дурацкая затея была.

Воздух в приближающихся сумерках стынет и загустевает – пора выходить русалкам. За плечами словно бы чувствуется чьё-то дыхание, но обернуться – и никого. Быть может, это невидимый дух лугов, дышащий звоном коровьих колокольчиков, крадётся, преследует чужака. Коровы идут с выгона – по траве из вечернего света, ленно переставляют тонкими ногами и помахивают хвостами, сосредоточенно смотрят перед собою, склоняя головы под тяжестью рогов. Тим остановился, заворожённый: наблюдает за тем, как медленной каруселью проплывают перед ним пахнущие силосом коровы, а за ними, на холме, окутанный розоватой дымкой, торжественно замер Монастырь, главами своих храмов взмывающий вверх из белокаменной стены. Золотые кресты ослепительно сияли в вечернем свете, а над самим Монастырём в небесах словно бы открывался путь к вратам рая, и из мякоти пунцовых облаков струились яркие лучи, как будто бы это нисходит Святой Дух.

Тим опустился в траву, вытягивая ноги. Он смотрел на закат, на Монастырь, пылающий в алых лучах, и, кажется, совсем позабыл, что нет никаких святых и ангелов, что «религия – опиум для народа». В этот момент он позабыл обо всём и искренне поверил, что собственными глазами наблюдает самое настоящее чудо.

Покачивались тонкие стебли травинок в тончайшем сусальном золоте солнца – и казалось, что если провести по травам рукою, то золото можно собрать в пригоршню. И над этими лучами, над крышами дачных домиков и пригожих сельских домишек, над вечным покоем погоста, над высоковольтной линией плыл колокольный звон. Тим повиновался странному влечению, зову колокольного звона – подняться на ноги, пошёл на холм, к стенам Монастыря. Он чувствовал низкие вибрации, порождённые в утробах колоколов, – как они сливаются с его телом, вдыхают новые силы, ведут наверх, к монастырским стенам.

Да ведь совсем не важно, освящён ли колокол, нет ли – он должен быть отлит верно, закалён. У каждого мастера будут свои секреты, свои технологии, как сделать так, чтобы звук колокола получался чист, а тембр приятен человеческому слуху. Колокола сами как люди. К ним издревле особенное отношение – и не только потому, что колокола созывают народ в церковь: колокола созывали и на вече, и на пожар, и прогоняли из городов чуму, пугая своими низкими звуками крыс. Колокола как люди: их, как людей, казнили и отправляли в ссылки. Колоколам и имена давали. Сколько колоколов – не счесть. Кроме колоколов на колокольнях, кроме набатов, есть ещё корабельные рынды, звонкий «дар Валдая», звенящий ямщику в дороге, и колокольчик, по которому хозяин узнавал свою Бурёнку или Пеструшку, и символ школьного звонка – и у каждого своя магия и свой символизм.