Заводь. Люфтменч

Должно быть, в какой-то момент Тим незаметно для себя начал догадываться, по каким принципам в Городе называют улицы. Он никогда не читал никаких статей по топонимике, но много скитался по Городу. Так он выяснил, что та улица, над которой простёр свою длань Ильич, как бы вещая с трибуны, называется улицей Ленина, а все примыкающие к ней, соответственно, наверняка будут носить имена идеологов, революционеров и значимых событий. Только Садовая улица, шедшая перпендикулярно улице Ленина, носила такое название потому, что там располагался городской сад с гипсовыми львами, сторожившими вход. Был Успенский овраг, названный по храму Успения Пресвятой Богородицы. Он переходил в Андреевскую улицу, что была проложена на месте просёлочной дороги села Андреевка.

Интернат стоял на улице Затонной среди типовых пятиэтажек. Затонная упиралась в Набережную.

Гуляя, читая таблички на домах, Тим усваивал логику Города и в иные моменты находил это довольно занятным. Порою, возвращаясь в Интернат, он всё-таки садился в библиотеке за книги по краеведению. Сведенья о районе он пролистывал без интереса, а вот о самом Городе читал достаточно внимательно. И, конечно, в этих книгах описывалось всё слишком абстрактно, чтобы в заданном количестве страниц уместились и другие города и деревни, и сёла, и посёлки района. Зато Тим знал, что в краеведческом музее стоят чучела медведей, кабанов и серых белок, у купца Паркова, что построил себе дом на Набережной, были павлины, а Лесная улица – самая новая, и в тех многоэтажках к двухтысячному году планируется поселить более шести тысяч семей.

В новостройках на Лесной как раз жили Ростокины – хозяева гаража с носом. В нарядных снаружи, но загаженных внутри домах на Ленина живёт Майя, а над нею – Тамара Романовна, учительница-словесница. Она у Тима преподаёт русский язык и литературу. Живёт в трёхкомнатной квартире – выведал Тим – с маленьким ребёнком, сыночком Стёпочкой, и с братом Иваном. В Интернате поговаривали, что он рэкетир и Тамаре житья от него нет.

Сам Тим был с Садовой – с того конца, который упирался в овраг. По обеим сторонам пыльной дорожки стояли маленькие деревянные домишки с кружевными наличниками. Под окнами были разбиты палисадники, огороженные тонкой рабицей, а перед крашенными заборами вышагивали важные куры и бегали дети в одних трусах. Тим часто забредал сюда – на эту улицу, где разгуливали кошки и лаяли серые дворняги, позвякивая цепями. Вот – домик с коричневыми стенами и наспех заколоченными окнами. Раньше в них виднелись расшитые занавески. Их мама едва раздобыла. Потом отец зарубил её топором, которым дрова колол и курам башки отрубал.

Марат Константинович замолвил словечко в органах опеки, чтобы Тимофей Карпец не ехал в другой город, а с другой стороны жил старенький батюшка. Марат Константинович жил в домике, у которого на окошках, выходящих на улицу, были голубые наличники с петушками. Частенько на подоконнике сидел красивый белый кот с разными глазами – как и у самого Марата Константиновича. В одном доме вместе с ним жила большая семья: косой дед Костя, который каждое лето выходил на крыльцо и разливал по бутылкам земляничное вино, Вовчик, женатый на цыганке Розе, и её безработная сестра Лейла, маленькая Ритатулька с огромными цыганскими глазами, жена Марата Константиновича Лариса – вредная, но очень красивая и ухоженная учительница танцев, и их дочка Маша, всю жизнь мечтавшая стать учителем физкультуры. С недавних пор она и правда физру ведёт – у девчонок. Мария Маратовна.

...Ведь маленький Тимка – что он? отец алкаш, живут бедно. Тимка играл с Ритатулькой, а на обед порою заходил за нею следом в дом с голубыми наличниками. Там в сенях стоял огромный стол, за которым ели все восемь человек. Тимка поначалу без стеснения разглядывал всех за едой: говорливого деда Костю, вечно недовольную всем тётю Ларису, Лейлу, увешанную искристыми стеклянными бусами. Лариса, всегда державшая спину ровно, как по линейке, что руками, что головой – двигала с особым изяществом. В молодости, говорили, она была одной из красивейших женщин Города – наравне с женой главного архитектора. За едой она всё поглядывала на Тимку, изящно орудуя ножом и вилкой, терпела то, что он глазел на всех, но однажды не сдержалась:

– Неприлично так пристально разглядывать людей, молодой человек, – строго сказала она.

Садовая улица, двадцать четыре: дом с голубыми наличниками с петушками, ржавая колонка у ворот – опять Тим как-то забрёл сюда. Всё по-старому: куры вальяжно вышагивают под рабицей палисадников, гусята посвистывают, в песке под стёклышками хранятся секретики, чумазенькие ребятишки бегают...

Тим шёл, запустив руки в карманы, и сквозь сальные патлы осторожно поглядывал по сторонам. Дом двадцать четыре. Над палисадником окна нараспашку, и краской пахнет: смуглая девочка лет четырнадцати высунулась на улицу и красит раму. Тим приостановился. Девочка словно почувствовала на себе его взгляд, встрепенулась и подняла большие чёрные глаза. Смотрела она по-звериному дико, по-звериному напугано. Рука её, державшая малярную кисть, замерла.

Твою ж дивизию, это – Ритатулька!..

В соседнем окне Лариса – её Тим тоже узнал – поливала розовую герань, через плечо бросая в чей-то адрес оскорбления. За её спиной мельтешил женский силуэт.

К воротам, распугав глупых кур и испустив вверх бензиновое облако, подъехал старенький мотоцикл, остановился, и с него спрыгнул Семён – долговязый, с тощими сутулыми плечами. Тим его знал, потому как они не раз и не два виделись в мастерской, которую пацаны организовали в гаражном кооперативе. Парень этот вроде и рукастый – мотоцикл свой чуть ли не по частям собрал – только вот интернатских презирает. Впрочем, и хрен бы с ним...

– Здрасьте, тёть Ларис, – поздоровался с женщиной, а затем и с Ритатулькой.

– Хочешь погулять? – спросил он её.

Ритатулька молча помотала головой. Лариса высунулась из окна, поглядела на неё.

– Вот навозила, – проворчала Лариса, – вот навозила-то... Хватит уже. Всё выкрасила, – а затем взглянула и на Семёна. – Рита гулять не пойдёт.

Семён промолчал, пожал плечами и вернулся к оставленному у колонки мотоциклу.

– До свидания.

Взревел мотор, вновь испуская бензиновый туман.

Тим хотел было идти дальше, но мимо пронёсся мотоцикл, затормозил чуть впереди. Семён выставил ногу, обернулся через плечо.

– Эй, патластый! Ты чего тут?..

– Гуляю, – растерянно отозвался Тим и передёрнул плечами.

– Ну, гуляй, – бросил Семён и уехал.

Тим ещё раз взглянул на дом с голубыми наличниками с петушками, но в окнах уже никого не было. По соседству – обветшалый дом, у которого окна заколочены, на дверях амбарные замки повешены. Ведь и не подумать, что когда-то в тех окнах белели занавесочки, а на кухне пыхтела печка. Хорошо тогда было... До тех пор, пока маленький Тимка не пришёл с речки и не увидел толпу соседей у ворот, а вместе с ними – ментов и людей в белых халатах, которые заталкивали в «буханку» носилки, покрытые окровавленной простынёй. Тимка не понимал, что происходит, протиснулся поближе и увидел милиционера, закрывавшего дверцу автозака. Другой милиционер размахивал руками, твердил: «Граждане, разойдитесь, не мешайте». Хныкали женщины, утирались носовыми платками. Всё было так непонятно. Народ шумел – и в этом шуршащем, неясном гомоне толпы слышалось обрывисто, что кто-то чью-то жену топором зарубил...

Вдруг кто-то из толпы схватил Тимку за руку и потащил за собой к милиционеру, выслушивавшему старого батюшку. Батюшка что-то спешно говорил, с досадой вертел головой, размашисто крестился. Тимка поглядел вверх и увидел беспокойное лицо тёти Розы. Он, конечно же, спросил, что случилось, но ответа не услышал.

Тим удостоверился, что никто не смотрит, и подполз под воротами. Ему было страшно, и особенно он боялся столкнуться с отцом, хотя и знал, что тот наверняка снова на зоне – но в этот раз уже за грабёж. Дом по-прежнему пустует. Никого, кроме крыс и пауков, там быть не может – некому. Под верандой лаз, а оттуда можно попасть в подпол – там уже приставлена лестница и откинута крышка.

Только дверь на веранду оказалась выломана. Входная с веранды – тоже. Тим почувствовал, как изнутри пахнуло запустением, и желудок у него сжался от холода. Кто только посмел так обойтись с его родным домом? А вдруг, он ещё там? Ничего ли не тронули?..

Риск – благородное дело.

Тим помешкал, перед тем как войти, но всё же вдохнул, взял в котельной кусок тонкой ржавой трубы, которую никто так и не отнёс никуда после замены газопровода, и вошёл в прихожую.

Вдалеке, в тёмных комнатах, промелькнула тень.

Сжав тяжёлую трубу, крошившуюся шершавой ржавчиной, Тим осторожно шагнул в коридор. Дыхание его было тяжело, плечи напряжённо вздымались. Сердце колотилось в ушах, но стук его, казалось, заполнял собою пыльную взвесь между ветхими стенами.

Стены на деревянных сетках перекрытий. Со стен свисают клочья обоев.

Когда-то по коридору ходила мама, обмахиваясь полотенцем, и звала к обеду.

Теперь пусто. В комнате, где жил Тимка, по стенам, достроенным слоями пыли, скользила тень. Живой ли это человек, призрак ли – а страшно. Сама пустота в доме страшна – и смерть в этой пустоте... Должно быть, и верно, что теперь здесь только одинокий призрак мамы, впитавший в себя всю сырость, всю затхлость, всё запустение и ставший их бестелесным хозяином.

Тим осторожно, боясь скрипнуть половицей, прошёл в свою старую комнату, лишь едва освещённую теперь сквозь щели между досками на окнах. Он ведь жил тут. Здесь лежали его вещи: одежда, игрушки, книжки с картинками... Было хорошо, было тепло. Была мама, был папа, были соседи, у которых накрыт обеденный стол. Вернуться – туда, где в окна бьёт дневной свет, мама стоит у плиты, а он шлёпает босиком по крашеным доскам коридора.

С потолка спускалась верёвка, обвивалась грубой петлёй вокруг бычьей шеи незнакомца.

Тим отшатнулся, выронил из рук кусок ржавой трубы, глаза его впились в незнакомца, чьё лицо неподвижным взглядом отображало одновременно и злобу, и страх, и отчаяние, и растерянность. Лицо это – смуглое, угловатое, узкое, но с огромным, чуть кривоватым носом – казалось, знакомо, видено где-то когда-то. Да это ли так важно? Это ли так существенно, когда Тим видел перед собою человека, которому так бесцеремонно помешал покончить с собой?

Убежать бы, пока не поздно...

Вместо этого – всё в голове перемешалось – Тим невольно шевельнул нижней губой, позволяя робкому голосу вмешаться в присутствовавшее напряжение:

– Эм-м... ааа... Что это вы... тут..?

– Ты что тут забыл?! – громовым рокотом прокатилось в ответ.

Резким движением сорвав с шеи грубую петлю, мужик спрыгнул с табуретки на отсыревший пол и метнул на Тима суровый взгляд. Тим попятился неловко, натолкнулся спиной на шаткий дверной косяк.

– Пр-р-роваливай! – заикаясь.

Тим молчал. Не шелохнулся.

Мужик сел на табуретку, расставив ноги, упёрся локтями в колени и спрятал голову. Тим не сводил с него глаз и не двигался с места, как будто всё тело было вовсе не его.

– Ч-ч-что ты стоишь? – вздохнул сидевший, а в голосе его слышалась слёзная дрожь нетерпения.

– Изв... – хотел было извиниться Тим, сгорая от стыда и не знал, уместно ли.

Мужик поднял голову и топнул ногой в резиновом тапке.

– Иди отсюда!

– Хорошо, – кивнул Тим, прячась в сальных патлах. – Сейчас... – и спиной, как будто бы боялся развернуться, попятился к выходу, шаря по отходившим обоям рукой.

Всё так же сидевший на старой рассохшейся табуретке мужик провожал его нетерпеливым взглядом, а на плечах его, на лопатках нервно дрожали незакрытые тельняшкой загорелые мышцы. Тельняшка – если это так существенно, но всё равно бросается в глаза – вся заношенная, растянутая; не в синюю, а в голубую полоску.

У Тима подкашивались ноги, а каждый мускул дрожал в такт за пульсом. Надо прийти в себя. Успокоиться. Через стенку, на кухне, где прежде дни напролёт сопела жаром печка, а мама перед сном проверяла, все ли краны плиты перекрыты, Тим недавно заныкал пузырь: в одном из выдвижных ящиков лежит бутылка водки. Тим выхватил её прямо из рук какого-то забулдыги и убежал. Очередь – толпа с единым разумом – переполошилась, возмущённо галдела, но только грустный мужичок стоял, растерянно глядя ему вслед, и беспомощно искал по карманам хотя бы одну копейку, хотя бы одну бумажку.

Конечно, тогда Тим чувствовал себя очень подлым.

На стол рядом с ним, припечатываясь дном, встал наспех протёртый от пыли стакан. Тим резко обернулся через плечо – а там стоял тот самый мужик в тельняшке.

– Мне то-то-то-тоже плесни... Всё, харе... – опрокинул стакан и выпил залпом, не сходя с одного места и преградив Тиму проход.

Тим оказался почти втиснут в стену. Отставив стакан, мужик фыркнул и, искоса поглядывая на Тима, провёл по губам тыльной стороной ладони.

– Ты откуда хоть? – дыша спиртягой, спросил он.

– Из Интерната...

Мужик помолчал, плотно сжимая губы – казалось, призадумался над чем-то.

– А тут что понадобилось? – наконец спросил он.

Тим только вздохнул, а незнакомец всё глядел на него пытливо и, может быть, хотел попросить ещё водки или какой-то закуски под неё. Закуски не было и быть не могло.

– Это бати моего дом...

Мужик в тельняшке поинтересовался:

– А батя где?

– Сидит, – вздохнул Тим.

– Во-от! – рявкнул мужик, отчаянно ударяя кулаком по столу. – Вот! – и тут же закрыл лицо обеими руками, словно бы прятался от вопросительного взгляда. – В каком же мы дерьме, в каком же мы дерьме, пацан... Мечтай сейчас сколько угодно, но рано или поздно – слышь? – пойдёшь вслед за батей и сам превратишься в дерьмо. Мы здесь в этакой ды-ды-ды-дыре – и самое большое твоё путешествие, дай бог, будет по путёвке от мусоров, – он отнял руки от лица, со злостью сплюнул сквозь зубы. – А можешь как я, а не как твой батя: оденут, обуют – чтоб потом форма на куски... Может, н-н-н-ногу оторвёт, может – руку; а можешь и в цинковом футляре домой вернуться. Тогда о тебе, хотя бы, как о герое будут знать...

Налей-ка ещё.

Сделав паузу и согрев горло, мужик продолжил:

– Дальше только хуже бу-бу-будет. Дальше всем на тебя по х.. будет, – разгорячённо продолжал он, а в глазах его как будто бы собирались слёзы.

Тим слушал его, слушал с ужасом, прижимал к себе бутылку. Он догадывался, что этот, который стоит перед ним, тоже из Интерната, понимал, что вернулся из Афганистана. Глядя на то, как гибнут товарищи, он, наверное, боялся тоже погибнуть и очень хотел домой – но теперь, вернувшись, кажется, так хотел умереть...

– Вы тоже, – спросил почему-то Тим, – из Интерната?

– Д-д-да, – кивнул его собеседник. – Да, я из Интерната, пропади он пропадом! Физик наш говорил, что будем пьяницами – прав был, мелкий бес, прав...

– Физик? – переспросил Тим. – Карлик этот, что ли?

Мужик поднял на него блеклые голубые глазёнки, а уголки губ его подёрнулись в лёгкой улыбке.

– Что, и у вас тоже он? жив курилка? Запугивает вас тем, что сопьётесь и подохните где-то под забором? называет самым худшим классом?

– Ага, – неловко хохотнул Тим, ставя бутылку на стол.

Выдвинув из-под стола табуретку что покрепче, мужик в тельняшке уселся, налил себе ещё водки и, опрокинув стакан, обратился к Тиму:

– Это его Медведь держал.

– Медведь?

– Марат Константинович, – пояснил он. – Не знаешь, что ли, его Медведем звали? нет? Скучные вы какие-то... Ты хоть знаешь, что он вот тут, по соседству, жил-то?

– Ну, знаю, – кивнул Тим, задумался и переспросил: – Почему – жил?

– Так он же это... помер. Как только из Интерната ушёл, Тайку вместо себя поставил – на следующий же день и помер. Он болел долго: онкология была.

Тим покачал головой.

– Ясно...

– А дед Костя жив ещё, – продолжал его собеседник, разговорившийся от нескольких стаканов огненной, – и Вовчик, брат Медведя. А дочка его – ну, Вовчика – знаешь, что?.. У нас же Маньяк тут есть. Так вот, Ритатулька как-то домой шла. Поздно уже было, но её как-то никто не провожал. Она за ким-то хреном в овраг полезла – а там М-м-маньяк откуда ни возьмись! Как она от него убежала – никому неизвестно, но теперь на улицу не выходит, боится.

– Вот оно что, – протянул Тим, вспоминая, как Ритатулька красила раму, высунувшись из окна, а за ней подъехал Семён из мастерской.

– Ой, а Лара, Лара – какая стерва! Мало она Марата пилила, так ещё и Вареньку ненавидела, – продолжал тем временем мужик в тельняшке, чуть ли не давясь слезами. – Это ведь она мою Вареньку убила. Это она ей какой-то дряни плеснула...

Тим смотрел на него, на то, на слёзы, и чувствовал внутри гложущую жалость, но не только к этому человеку, но и, в первую очередь, к самому себе. Он слушал, какая хорошая жена была эта Варенька, какая любящая и заботливая, какая хозяйственная – и представлял себя в точно так же сидящим в этом доме над стаканом горькой. Кошмар-то какой – а что ещё остаётся? Этот проклятый Интернат, чёрт его дери, жизнь посильнее зоны ломает, всю судьбу уже определяет, ставит отчаянную отметину, которая всё перекрывает, перечёркивает крамольно. Особенно сейчас, когда тревога невидимо разгуливает по всей стране и безжалостно душит прошлые мечты. Особенно здесь, в этой заднице мира.

Мужик глядел на Тима добрыми хмельными глазами, мокрыми от слёз, тупо лыбился.

– Тебя как зовут-то хоть, а?

– Тим... Тимофей.

– Тим – чо кликуха американская? – насупился он, и переносица у него утопла в привычной уже для молодого лица складке.

– Ну, – повёл Тим плечами, – такая...

Мужик отвернулся, напряжённо дыша, и крылья его до безобразия огромного носа вздувались, как капюшон у кобры. Через долю секунды он рывком обернулся к Тиму, выдернул из-под тельняшки металлическую пластику на цепочке и сунул прямо ему под нос.

– Что это такое? знаешь? – рявкнул он, а Тим читал выгравированное на армейском жетоне имя Павла Забавина, наименование подразделения, которому он принадлежал. – Знаешь?!

– Армейский жетон?.. – одними губами несмело пролепетал Тим, задыхаясь от спиртового смрада.

– А знаешь, знаешь, зачем это нужно?! – кричал он, срываясь, а оторопевший Тим понимал, что какой-то был в Интернате старшеклассник Павел Забавин. – Это чтоб когда тебя на куски разорвёт, твои знали, что подох ты. А знаешь, знаешь, с кем мы там воевали?..

Он разбушевался – а Тим почувствовал себя самым виноватым: и за кликуху свою, и за всю эту дурацкую жизнь. А если этот свихнувшийся и прибьёт его – кому какое дело? Одним дрянным человечешкой меньше.

– Ладно тебе, – хлопнул его по плечу Забавин. – Вижу же, хороший ты пацан, – и поднялся с табуретки, унося с собою стакан с недопитой водкой. – Ты заходи, когда тут проходить будешь. Я недалеко тут живу. Знаешь, где Умрихин-дед? Вот там и я. Спрашивай Павку Забавина.

– Зайду как-нибудь, – пообещал Тим. – Вы стакан, пожалуйста, не уносите...

– А, точно, – засуетился Забавин, заулыбался, поставил стакан на стол и огромной лапой ещё раз похлопал Тима по плечу. – Ну, бывай.

– Всего хорошего, да...

Конечно, Тим расскажет обо всём, когда вернётся в Интернат: и о Ритатульке, и о мужике, который чуть не повесился у него на глазах – расскажет Платону, потому что некому больше. Платон, как и всегда, бровью не поведёт, лишь ухмыльнётся да скажет:

– Он же знал, на что подписывается, дурак.