Глава 47. Молчаливая
Одной рукой придерживая штору, а в другой держа кружку чая, Ангел выглянул в окно, за которыми плыл лилово-белый туман.
- Дурак, - буркнул Сумеречный. - Вот на кой чёрт ты ей дался, чтобы она ещё пришла? Нарисовала твой портрет - всё, до свидания.
- Нет, - возразила ему Аврора. - Она обязательно придёт ещё. Может быть, не сегодня - но обязательно придёт.
Сумеречный не слушал её, всё упирался, гнул своё:
- Признайся, тебе просто скучно.
- Не обманывайся.
- Даже если так, то что тебя в ней так привлекло?
Ангел чувствовал их у себя за спиной - и ему казалось: оба, каждый по-своему, глумится над ним. Сумеречный изображает рассудительного, неприступного. Аврора более мягкая и слепо следует чувствам. Что один, что вторая - оба бесят.
Бесят.
На стене тот самый портрет в серебристом багете с резными узорами. Нина долго искала именно этот ракурс, это освещение, чтобы Ангел открыл у себя привычку всякий раз, заходя в комнату, брать тряпку и стирать с рамы мнимую пыль. И не то, чтобы он был как-то особенно чистоплотен, но это простое действие превратилось в священный ритуал: портрет напоминал о Нине - единственном человеке из плоти и крови, который узнал настоящего Ангела. Он разговаривал с портретом, представляя, что разговаривает с Ниной - и она его слушает, улыбается, говорит ласковые слова.
Пора смириться: он влюбился.
Или нет.
Рано. Не смириться. Она не придёт. Ангел будет стоять у окна как дурак, пока не поседеет.
Чёрт с ним со всем...
Ангел отошёл от окна, помешивая звенящий чай.
- Валите отсюда, - шикнул он бесплотным Сумеречному и Авроре, а сам плюхнулся в кресло.
Было бы славно покурить кальян, чтоб расслабиться и отвлечься ото всего.
Сейчас - чай допьёт.
Лениво откинувшись в кресле, покрытом пыльным ковром, Ангел отхлебнул глоток чаю и уставился в потолок, где расходились и пересекались чёрные трещины - как ветки, как корни, как реки на карте. Потолок всё белее и ближе. Ниже. Потолок - медленно опускался. Всё ниже и ниже - с каждым выдохом. Плечи опускаются придавленные тяжестью потолка.
Вдох - выдох... За секундой тянется секунда. Время замедляется и пропадает в липком полусне с белизной перед глазами, тает в молочном тумане с потолка.
На стене портрет в серо-голубых тонах - как кофта с люрексом - но сглаженный и без единой искры. Краски нежны и всё светло. Образ тает в потолке, потому что, вероятно, сам есть отголосок извёстки, которая изъедена ломаными трещинами.
Стук в дверь.
Девушка с белоснежными волосами робко взглянула на Ангела. Он узнал Бланфлоер - дочь феи Анемоны. Она была встревожена, смущена - смотрит жалостливо, фарфоровые ручки сложила на груди. Зачем пришла? что позабыла тут? За её плечами, тает лиловый туман, дальше, а таится что-то страшное, о чём Ангел и слыхом не слыхивал, но перед чем уже содрогался. Белая Тишина - белая, как штукатурка, - пришла с дурной вестью, встала на пороге Поднебесья и умоляюще глядит на Ангела грустными красноватыми глазами. «Помогите мне, пожалуйста, - молила Тишина звоном в его голове. - Пустите меня на ночь. Завтра же я уйду».
Бланфлоер привела сюда Мышка и оставила у подножия Туманного мыса.
- Иди куда хочешь, - выдохнула она, - но только не возвращайся, иначе Море убьёт тебя, - дала фляжку с водой и завёрнутую в клетчатую салфетку краюху чёрного хлеба. - Бедная девочка...
Мышка ушла - а Бланфлоер осталась одна среди пушистых лап сосен. Матушка её умирала в своей спальне, и рядом с нею осталась та хищная гарпия. Тётя Море приказала горничной - страшной немногословной женщине - под покровом ночи вывести Тишину из дома, спрятанную под грубым одеянием тёмно-синего цвета, с закрытым мантильей лицом. Тёмно-синий - любимый цвет тёти Море. Завтра она скажет, что белая Тишина не выдержала страданий матери и ночью бежала из дома, что она всё равно не сможет занять места, не сможет хранить мира, а у неё, у Море, конечно же, выйдет гораздо лучше.
- Анемона умерла? - осел Ангел, а голос его дрожал ужасом.
Бланфлоер кивнула.
Она сидела на краешке плетёного сиденья, всё так же сложив на коленях белые руки. Кожа у неё была бледная-бледная, и как под слоем тончайшей папиросной бумаги, под нею виднелись синеватые переплетения венок. Она была бледна - скромный луч всевидящей луны - и совершенно беззащитна.
- Что же ты, - рассеянно продолжал Ангел, разглядывая обкусанные ногти на руках, шмыгая носом, - кисонька, совсем одна осталась?
По глянцевитому белому подоконнику с засохшими кое-где комьями краски, ворсинками из кисти, медленно полз паук, убегая от своей тени. Стыло тёмное стекло - а в тишине, в которой замирало дыхание, слышалось, как стучат хитиновые лапки.
Пауки расставляют ловчие сети из самого прочного волокна и дожидаются жертв. Все, без исключения, пауки ядовиты, так как попавшуюся в паутину букашку надо обездвижить - и этого яда обычно не хватит на большее. Затем паук впивается в жертву, уже не способную оказать сопротивление, и впрыскивает ей внутрь дозу ферментов. Ждёт. У пауков процесс переваривания пищи предшествует её поглощению.
Бланфлоер благоговейно улыбнулась и помотала головой: нет, не одна. Ангел притворялся, будто вдумчиво наблюдает за пауком, но отчётливо видел её белёсое отражение в густой, как кофе, холодной ночи. Осторожно поддев и посадив паука на кончик пальца, Ангел стал смотреть, как он в недоумении пытается спуститься вниз, но потом, заблудившись, опять карабкается наверх, перебирая своими длинными полупрозрачными лапками. Когда-то он пугал Рубину, подсовывая ей пауков. Она визжала, размахивала руками...
Он едва сдержался, чтобы не заплакать перед Бланфлоер, но глядя на маленького паучка, чувствовал его замешательство и ужас. Раньше он не замечал, что всякая тварь вокруг него - живёт: что этот паучок, что гадюки и медянки, выползавшие погреться на солнце у подножия мыса, что... люди. Люди тоже живут. Их жизни - череда событий, обстоятельств, действий, параллельная времени как самой себе. Люди, в отличие от животных, пытаются всё осмыслить и презирают инстинкты, считают их низменными, хотя сами, подобно волкам или птицам, сбиваются в стаи и находят вожаков; как в улье или муравейнике, делят себя на классы, чтобы исполнять отведённые роли и быть полезными своему обществу.
Быть полезными своему обществу...
Ангел стряхнул паука на подоконник возле оставленной кружки остывшего чая и взглянул на Тишину. Она сидела неподвижно, но руки её, лицо, длинные волосы резали глаз белизной, вырываясь из тёмно-синих складок одеяния и сброшенной на плечи мантильи. Она походила на большую, в человеческий рост, куклу с витрины лавки Кукольника. Только та была разодета, как невеста, в пышное платье из тончайшей кисеи с корсажем, расшитым сверкающим серебристым стеклярусом, и белую меховую накидку. Витрину ещё обставили зеркалами так, чтобы куклу можно было разглядеть со всех сторон, украсили тончайшей работы стеклянными цветами и ажурными шарами, скрученными из цинковой проволочки. Кукольник считал эту работу, которую называл «Невеста Зима», верхом своего мастерства. Лицо её было точь-в-точь лицом Бланфлоер, которая сидела сейчас на краешке плетёного сиденья и не знала, что делать и как быть.
- Знаешь что, - предложил Ангел, - а отправляйся-ка ты спать...
Красавица кукла из сияющей витрины, но спрятавшаяся в скромном одеянии, медленно поднялась со стула - с того самого стула, на котором сидела Нина. Ангел вновь поднял глаза на портрет и подумал, что никакой торжественный блеск «Невесты Зимы» среди зеркал не стоит ни одного мазка с этого священного полотна хотя бы потому, что мазок этот сделан милой рукою Нины Апрелевой - и можно даже не брать в счёт её взгляд.
Чёрт подери, да неужели я влюбился? Вот заявочки! Да и ведь не в абы кого...
Бланфлоер проследила за его взглядом, увидела портрет. «Это Нина рисовала?»
- Да. А ты её знаешь?
«Её все знают», - грустно вздохнула Тишина, но на мгновение на её личике появилось слишком заметное выражение нежности. Она остановилась, склонив голову на бок, и просто, не сдерживая разыгравшихся чувств, принялась рассказывать, как хорошо они с матушкой принимали её, как чудно сидели и с удовольствием слушали рассказы о дальних странствиях, как чудесно проводили время. «Она мне как сестра», - заключила Тишина.
Ангел отпрянул.
- Вот как...
Тишина смотрела на него слезившимися глазами - а он видел, какое жгучее горе снедает её изнутри, как она страдает из-за смерти матери. Он почувствовал убийственный по своей силе стыд перед Совестью: ведь он, сирота, не пролил ни единой слезы ни по матери, ни по отцу - никого из них совершенно не было жалко. Ему захотелось плакать. Он не знал, куда деваться, и боялся смотреть в глаза Бланфлоер - потому что по это его вине она так страдала.
Он забрал холодную чашку с подоконника.
- Пошли, - несмело обратился он к Бланфлоер, а тело его объяла леденящая дрожь, - я постелю тебе и дам снотворного. Или успокоительного. Тебе сейчас не повредит хорошо поспать, - всё болтал он, сам заговаривая себе зубы.
И надо было родиться такой сволочью? надо было вести такую бестолковую жизнь? надо было ввязываться в это дерьмо, когда всё и так сначала было ясно? Тётка Море просто воспользовалась, купила меня за треклятый пирог, будь он не ладен, - а я-то и купился...
Ангел заперся в своей маленькой лаборатории, где пахло аптекой, - в месте, укрывавшем ото всех. Рядом стоял стакан со снотворным, а Ангел в тусклом свете старательно, как школьник, напряжённой рукой выводил буквы в записке - но у букв появлялась резкая кривизна и протягивались хвосты комет, а чернила расплывались кое-где в каплях слёз. Ангел задумал принять смертельный яд и уйти отсюда навсегда. Уйти прямо так - в зелёном халате, с папильотками в волосах, в шерстяных носках из разных пар. Сдохнуть так же нелепо, как и жил - но прежде признаться Тишине в своей записке в том, что он причастен к смерти её матери, в том, что он полюбил Нину Апрелеву, и, наконец, в том, что где-то в этом доме есть шкаф, а в шкафу спрятан вход в другой мир.
- А это, - сухо бросил он, отдавая Тишине записку вместе со стаканам снотворного, - прочитай, когда проснёшься.
Нина, я кретин. Я такой кретин, что не додумался отыскать подходящий яд с самого начала. Я пока я искал его и захлёбывался слезами и соплями, я думал о своей никчёмной, на самом деле, жизнёнке, как вдруг вспомнил, с чего всё началось. Начали, как говорится, за здравие - кончили за упокой. Так и я: вспомнил, как яро ты хотела определить меня в Асклепиев замок, смущала и называла гением.
В общем, я тут подумал, что старуху Анемону можно попробовать поднять - а поэтому тихонечко пробрался в комнату к спящей Бланфлоер, забрал то письмецо и, соответственно, сжёг. Завтра скажу ей, что ей оно приснилось. А ведь не будь я таким недоразвитым имбицилом - того и гляди, а, может быть, меня б уже объедали какие-нибудь муравьи.