Заводь. Люфтменч

Окна гасли, ночь ползла по Городу, и лишь неспящие фонари освещали серо-желтоватые полосы улиц, отражаясь в отсветах люминесцентной разметки. По асфальту изредка проносились прозрачные автомобили в искрах фар. Платон шагал по пустынной улице, оглядываясь вокруг с неподдельным, каким-то не свойственным ему, интересом. Два года он наблюдал этот город лишь из-за забора, совсем забыв, какие в нём дома, но примерные очертания улиц прочно засели картой в его памяти с последнего раза, когда он вместе с Тимом покидал пределы Интерната.

Тим начал уходить на свои вылазки в седьмом классе. Поначалу он едва ли мог позволить себе просочиться в лаз в заборе, потому как стук сдавленного сердца сковывал его, словно был достаточно громок для того, чтобы выдать его, но вскоре он повзрослел и осмелел. Ему стало интересно делать что-то лишь ради того, чтобы сделать что-то не так - против уставов Интерната. Стало интересно бродить в одиночестве по Городу, убегать от милиционеров, пряча под курткой сворованные из магазина конфеты, носиться по лестницам в подъездах новостроек, выбегать на крыши и смотреть на Город с высоты. Внизу ломались повороты узких улиц, по ним скользили крохотные точки автомобилей, а людей почти не было видно, так что казалось, Город опустел, захваченный машинами, и нагромождения бетонных коробок жили сами по себе, позабыв о своих живых хозяевах. Вскоре воздух Города, пропитанный бензином, сизым дымом труб с промзон, пронзил его насквозь, нанизал на тонкие нити, как одну из многочисленных своих бусин, и зарёкся не отпускать до последнего. Для этого он сделал так, чтобы всё хорошее и всё плохое в жизни Тима было связано именно с этими прямыми и извилистыми улицами, серыми домами, вонючими подворотнями, с крышами на перекрёстке всех ветров, с красно-белыми трубами, упирающимися в небо. Наконец он так сильно полюбил этот город, ни разу не взглянув на другие такие же, что просто панически боялся даже представить, как однажды ему придётся покинуть лабиринты своих родных улиц.

На углу зеленел светящийся крест круглосуточной аптеки. Тусклые лучи рассеивались в подсвеченной Городом темноте. Платон уверенным шагом завернул за угол, исподволь смотря по сторонам: этот город сильно изменился, пока он наблюдал из-за деревянного забора за его жизнью. Так получилось, что Интернат стоял на границах миров: по одну сторону был шумный Город, по другую - спокойная вода Тихой Заводи, скрытая сенью зелёных ив; с одной стороны в своём огромном мире-муравейнике жили простые люди, а с другой жила долгая весна. Кто бы догадывался, видя лишь город и воду? Ни один из обычных людей - только осторожные тени, скользящие по стенам. Всё, окружённое забором, было тайной для тех, кто извне, но не все умели хранить эту тайну...

Звякнули колокольчики над дверью в аптеку. Остановившись на пороге, Платон быстро оглядел застеклённые прилавки с нагромождением коробочек, пузырьков, освещённый зал, затоптанный грязными ногами кафель. У окошка скучала сонная девушка в белом с зеленоватыми лацканами халате. Возле неё толклись какие-то неприятные люди, вроде тех, кто обычно ходит в аптеки по ночам: алкоголики, наркоманы - эти деклассированные элементы, среди которых страшно находиться любому нормальному человеку. Особенно ночью, когда в темноте лишь обостряются чувства и высвобождается самое зловещее, бесполезное и необъяснимое - страх.

Только Платон смело прошёл к прилавку, решительно оттолкнув какого-то забулдыгу. Не успел тот и возмутиться, назвать юношу колченогим, уродом, пидарасом - или как там называют ещё - как Платон, упершись локтем в прилавок, улыбнулся девушке в белом халате и подал ей рецепт на тонкой бумаге, где значилось наименование: «Мизопростол». Девушка-фармацевт удивлённо взглянула сначала на листок бумаги, затем перевела взгляд на юношу. Обычно мизопростол принимают как противоязвенный препарат. Или как средство медикаментозного аборта...

- И презервативы, - добавил после Платон, когда девушка положила перед ним белую глянцевитую коробочку.

Девушка наклонилась к выдвижным ящичкам. Теперь у неё было время осознать: в аптеке воцарилась ужасающая тишина. Зал опустел - островок света в тёмном Городе - остались только фармацевт и юноша, какой-то странный, до мурашек по коже выделяющийся из всех остальных, кого она когда-либо видела. Страшно было оттого, что он стоит над прилавком, ждёт, рассматривает сквозь стекло крутые округлости ягодиц под белым халатом. Он какой-то как ненастоящий. И пахнет в аптеке цветами...

Опомнившись, девушка выпрямилась, бросила на Платона внимательный взгляд, быстро пробила всё на кассе и бросила в руки ему маленький пакетик. Рассчитываясь, юноша странно улыбнулся ей, хищнически процедив сквозь зубы:

- Полукровочка...

- Что?! - вздрогнула девушка.

- Кто пришлый - мамка или батя? - ухмыльнулся Платон. - Доброй ночи, - и вышел, хромая.

Девушка проводила его тревожным взглядом из-за своего прилавка.

Из освещённой ртутным белым светом аптеки Платон вышел на неуютно тёмную улицу, по которой с искрами автомобильных фар, рёвом моторов и скрипом тормозов проносился холодный ветер. Оглядевшись, он быстро сориентировался, как стоит пройти, чтобы скорее прийти к зелёному забору - тому самому, заключавшему целый загадочный мир. В том мире рисовала и пела Нина Апрелева, Алевтина Морозова бережно растила свои фиалки, Василий Иваныч вёл дневники Апрелева, жил в своём домике дворник Трофим, Таня собирала из бисера бабочек и цветы, крылья теней нежно касались стен - и всё бы было так спокойно... Время тянулось медленно, а не как в Городе; но тем же, кто покинул этот мир, не находилось места среди простых людей, кто не знал ничего и не чуял запахов Сада.

Город неприветлив. Спокойнее за стенами. Здесь Сад тонет в бензине и сизых тучах дыма, поднимающихся в небо из труб электростанции, на которых клином сходится улица Ленина.

Пройдя по тротуару вдоль никогда не спящей проезжей части, Платон перешёл дорогу и скрылся в проулке. Переулки, дворы, переулки - и он остановился у обочины магистрали, по которой на горизонте скатывались крохотные искры огней и скользили вдоль светящейся разметки, с прерывающимся свистом мерцали в отбойниках и исчезали в темноте на другом конце земной плоскости. Следом за ними гнался ветер. Навстречу неслись такие же огни. Ленивые фонари неподвижно смотрели сверху, проливая густо-латунные лучи. За шиворот забегал холодок, растекался по спине, по обнажённым предплечьям. Платон опустил мятые рукава, застегнул пуговицы на груди и зашагал по обочине навстречу стремительным огням. Они свистели, громыхали, проносясь рядом с ним, и стихали, оказываясь далеко за спиной. Казалось бы, какой-то вихрь затягивал их, и жуткая тёмная пучина, ненасытная бездна поглощала всё.

По горизонту растянулась мрачная дымка леса, потопшая в ночи.

Неподалёку, впереди у фонарного столба, виднелась фигура. Платон пригляделся: девушка в майке, сверкающей чешуйками серебристых блёсток. Волосы у девушки светлые-светлые, неопрятно собраны на затылке, и какие-то непослушные пряди небрежно выбиваются, виясь, свисают, чуть не достигают плеч. Платон ускорил шаг, направляясь точно к незнакомке.

Он видел её прежде. Он знал её: знал её имя, знал, кто она, чем занимается, где живёт. Многое о ней рассказывал Тим, многое рассказывали грифоны. Рассказы последних содержали больше полезных слов.

- Эй! - позвал Платон.

Девушка повернула измалёванное лицо в его сторону и улыбнулась. Щёки её, розовые губы освещали жёлтые натриевые лучи, отчего всё это выглядело ещё более нелепо. Дёрнув оголёнными плечами, заигрывая - но Платон понял, что от холода, - она протянула тонкую руку. На хрустнувшем запястье блеснул браслет из крупного бисера.

Платон остановился, поравнявшись с ней, улыбнулся.

- Тебя же Майя зовут? - спросил он у девушки, даже не думая для начала хотя бы поздороваться.

Он был настроен решительно и забыл о всякой осторожности - или устал так сильно, что мысли, подобные дождевым червям, плелись неразборчивы и тяжелы, и невозможно было найти цепочке их начала и конца.

- Вот что, Майя, - продолжал он, обращаясь к испуганно смотрящей на него девушке, - это же твой дружок Тим? - и хихикнул тихонько. - Можешь не отвечать. Я знаю, что угадал. Ток вот же, послушай: мне больше интересно, что он рассказывал о себе. Что он говорил об Интернате?

- Кто ты? - в страхе шепнула девушка, и шёпот её унёсся следом за мелькнувшим мимо ночным автобусом.

Слишком неловко она почувствовала себя перед этим незнакомцем, которого, казалось, как будто и видела где-то.

- Я? - переспросил он с жуткой усмешкой. - Я - Кукловод.

Сумасшедший.

Майе было страшно. Она чувствовала себя так, как будто бы оказалась в каком-то ночном кошмаре, где на фоне всего остального выделялось острейшее чувство по-настоящему гнетущего одиночества. Оно хлестало холодом по обнажённым плечам и безжалостно растворяло лучи фонарей, превращая их в обманчивое виденье. Хотелось спрятаться, закрыть лицо руками и выть, выть, выть, зовя на помощь неизвестно кого, но кого-то такого близкого, кто точно услышит, точно придёт спасти - у таких людей обычно не бывает конкретных лиц, потому что они прячутся почти что в каждом.

Город казался чужим. Было страшно находиться наедине с ним - наедине со странным юношей, называющим себя Кукловодом. В холодном чреве разверзшихся настежь подъездов и в безлюдье дворов не было спасенья, не было никого - лишь тени. Чем они, бесплотные, могут помочь, даже если и услышат зов о помощи? А так - крик задушит ночь.

- Так что он тебе рассказывал? - продолжил Платон, медлительным жестом проводя по Майиному плечу согнутыми пальцами, и тут же поднял на неё жёлтые, желчные глаза. - Ну?!

Майя смотрела на него перепуганно. Она хотела быть пьяной, как вчера, и не бояться.

- Он рассказывал... - пролепетала она, - рассказывал о девочке... она утонула. Или нет... Я не знаю, не помню... - панически замахала руками.

Ей хотелось домой. Там было почему-то самое лучшее место посреди промозглой темноты. На кухне должен гореть свет. На столе, покрытом рваной по углам голубой клеёнкой, должна стоять пол-литровая банка с зеленоватыми стенками, наполненная водой, и в неё должна быть опущена столовая ложка. Все должны спать, и только мать сидит на табуретке на фоне холодного тёмно-синего окна.

Платон вынул из кармана раскладной нож. По холодному лезвию угрожающе прокатился дальний свет проехавшего мимо автомобиля. Майя отшатнулась, выставляя перед собой руки, ахнула. В глазах её отразился холодный тот металлический блеск.

Никогда прежде ей не было так страшно.

Надо бежать. Она думала рвануться - но оступилась и упала на пыльную обочину. Неудобно бегать в туфлях на высоких каблуках. Ещё колени дрожат.

Она приподняла голову, ладонями обеих рук упираясь в колючую пыль на обочине. Тут же на затылок её обрушился резкий удар. Оглушённая, она вновь упала ниц. В глазах расплывались, похожие на калейдоскоп психоделические рисунки цветных кругов. Розовый, сизоватый, лимонный - они проявляются и тают. В них утопают шумы: голоса, свист - как радиопомехи, как будто приёмник настроен на какую-то неправильную волну какого-то непонятного диапазона.

Становится как будто бы теплее - это милые воспоминания просачиваются поверх пёстрых узоров, и Майе кажется, она возвратилась назад в детство, когда бегала с другими детьми по двору - и ведь всё так легко было. Они тогда играли в войнушку, строили домики по кустам, притаскивая ото всюду всё, что так или иначе могло оказаться полезным для обустройства, зарывали в земле «секретики» под осколками стёклышек. Майка была главной заводилой, сорвиголовой, главарём в компании дворовых детей; придумывала все игры и везде была самой первой, самой главной. Она никогда не боялась пускаться в драку, но ещё с ранних лет у неё были сформированы чёткие понятия о справедливости, согласно которым нельзя было обижать тех, кто младше и слабее, нельзя было нескольким идти против одного. Она всегда была готова постоять за себя, за друзей, за Тарасика - её маленького брата, неотступно следовавшего за нею всюду на своём маленьком пластмассовом самокатике. Как было славно тогда! И даже боль от исцарапанных коленок почти не чувствовалась и казалась теперь такой смешной, совсем не достойной ни одной пролитой слезинки. Лучше было чувствовать ту боль, слушать, как мама отчитывает за разорванные брюки и грязные кроссовки, чем плыть сейчас сквозь холод и быть бессильной что-либо сделать, когда рассудок медленно тает и всё погружается в непроглядный мрак...

Фонарь тревожно мигнул - и погас, повиновавшись безмолвной соучастнице темноте.

Платон перевернул безвольное тело, огляделся. Только он занёс нож над трепещущим горлом, как их осветил белёсый луч дальнего света проезжавших мимо «жигулей», но тут же скрылся. Юноша на секунду как будто и почувствовал, что сердце провалилось в ледяную бездну за желудком, замерло, но тут же отбросил всякий страх и всякое волнение, убедив себя, что окружающее движение и весь шум отдельны от него. В лучах высокого фонаря, напоминающего стоматологических зонд, есть лишь две фигуры - и только они живые во всём мире, когда все остальные просто безучастные маски, нужные лишь для того, чтобы заполнить пространство.

Чтобы забыть страх, нужно воспринимать мир по-особенному.

Острый кончик лезвия коснулся горячего трепещущего горла, остужая всё тело холодом. Из-под кожи проявились мурашки. Майя чувствовала что-то опасное, находясь на краю сознания, но ни открыть глаз, ни пошевелиться не могла - лишь подрагивала, повинуясь отчаянным импульсам. Волоски на руках нежно щекотали кожу, склоняясь под дуновением ветра. Платон чуть надавил на рукоять ножа - и острие лезвия рассекло горло, умывшись хлынувшей струёй горячей крови. Девушка резко вздрогнула всем телом, раскрывая рот, как будто пыталась, как задыхающаяся рыба, заглотить воздуха. По уголкам замирающих губ её стекали рубиновые струйки. Кровь заполняла тончайшие канальцы складок, переплетавшихся едва ли видимой сеточкой.

Нож он вытер подолом её короткой юбки и убрал обратно в карман, опасливо оглядываясь, затем скрылся, поглощённый густым мраком ночи. Возможно, и видел его кто-то, но ночь преданно пообещала замести все следы, а Город поклялся хранить молчание. Тело в пыли и песке останется на обочине до самого утра, и только лишь тогда, когда солнце коснётся запекшейся на губах крови, его лучи золотом будут играть в мягких волосах, с магистрали съедет какой-то дальнобойщик, остановит громаду послушной фуры, откроет дверь и спрыгнет на песок. От его тяжёлых ног разлетится облако серой пыли. Он увидит что-то в пыли, приблизится к трупу, наклонится над ним, вглядится и испугается.

Кровь впиталась в песок.

Город оживёт. Ночами лишь канализационные стоки бурлят в полом его чреве, гудят неспящие котельные и турбины электростанций, подстанции, трансформаторы, свистят автотрассы, и редкие поезда сотрясают насыпь, вонзаясь стремительными стрелами в ночь. Поезда далеки - за рекой, просекой, где потрескивает линия электропередач на плечах обманчиво легко выглядящих ажурных мачт, и перелесками. Город оживёт, когда солнце, а не электрические светила, осветят его лица, его фасады. Люди покинут свои клетки и отправятся вдоль артерий своего города на работу. Никто так и не узнает, что там, где Город отсекает скоростной магистралью от покрывал зелёных полей, криминалисты изучают место происшествия и устанавливают личность погибшей. Её так и не дождутся в одном из домов в тихом дворе, где на кухне стол покрыт порванной по углам клеёнкой, и на нём стоит пол-литровая банка зеленоватого стекла, а в неё опущена столовая ложка из нержавейки.

Тем утром Платон проснётся в своей кровати, вовсе позабыв о ночном происшествии. Он всегда спит крепко и наутро просыпается спокоен. Вспомнит всё он лишь тогда, когда обнаружит на рукавах своей рубашки, на вороте заскорузлые бурые пятна. Он восстановит в памяти, как вернулся усталым, залез, не раздеваясь, в кровать и накрылся с головой одеялом, но долго, долго не мог уснуть. В щель между одеялом и простынёй уже просачивались холодные первые лучи рассвета - и вот в этот момент он, кажется, и уснул. До того он думал, думал, думал, переживал, припоминая все детали: никто ли не видел его? какие машины проезжали мимо? Он думал высунуть руку из-под нагретого одеяла в остывающую комнату, нашарить выдвижной ящик, в котором хранил тонкие шприцы и драгоценные ампулы, но тут же отбросил эту мысль - дальше одеяла хозяйничает холод. Ещё он вспомнил, что забыл купить в аптеке инсулиновых шприцев.

Увидев поутру кровавые пятна на белой материи, он не испугался, а пришёл в ярость: ещё вчера он надевал свежую рубашку. И зачем ему пришла в голову мысль ещё и не снимать её перед тем, как лечь спать? Теперь рубашка мало того, что запачкана кровью той девки, так ещё измята и пропитана потом.

Он снял с себя рубашку, смял её и брезгливо отбросил на стул, огляделся. В тюле на окне запуталось солнце, скользило по подоконнику и беспомощно цеплялось лучами за четыре сбитых постели. Платон остался в спальне один - никто, видимо, не решился разбудить его к завтраку.

- Свинарник... - пробормотал он, окидывая взглядом бардак в комнате.

Оглядевшись ещё раз, он нашёл пакетик из аптеки на тумбочке и вспомнил про Дину. Дина будет благодарна.