Заводь. Люфтменч

Матвей нежно накинул на тонкие Танины плечи, как будто светящиеся в беспристрастном свете белой луны, куртку, чтобы её тела не коснулась ночная прохлада. Свежий воздух затекал в лёгкие с ароматом весны в пойменном разнотравье и близкой воды. Вдыхая, Таня замерла, закрыв глаза, и прислушалась к этому ночному бдению у Заводи: кузнечики, лягушки, лай за рекой и соловей... Где-то шумят машины, отбрасывая в сторону тучи сухой пыли, в которой замешались пары бензина. Лучше вдыхать запах тины и приближающегося лета.

Ещё немного осталось его вдыхать - скоро они уйдут отсюда. После них останутся руины.

В мутном небе рассеивался зеленоватый свет звёзд.

Матвей сжал её руку. Она вздохнула, отворачивая лицо. По бледным щекам её скатилось свечение мутной луны.

С небес смотрели на них, прищурившись, зеленоватые глаза звёзд. Халамидница задрала голову, и её впалые щёки посеребрил свет луны. Матвей осторожно провёл кончиками пальцев, едва касаясь, по её лицу. Она медленно сомкнула полосы чёрных ресниц, в которых запутались отблески серебристого свечения.

Она очаровательна как луна. Как на луну, на неё можно подолгу смотреть, чувствуя гипнотическое опьянение в лёгком головокружении.

Таня стояла неподвижно, придерживая обеими руками на своих плечах куртку Матвея. Она словно выжидала чего-то, не решаясь и пошевельнуться. Это походило на тот момент, когда в театре потухает свет, но занавес ещё не поднялся - тогда все в зале замирают в трепетном ожидании рукотворного чуда. Стоя так, с выпрямленной в струнку худой спиной, с отставленной назад ногой, она была обворожительна. Матвей смотрел на неё, боясь нарушить ночное молчание, и дожидался того неведомого таинства, которое обязательно откроется их взору.

Ночная мгла пропиталась напряжением. Жёлтое от зарниц небо, усыпанное изумрудными пятнами звёзд, с бляхой луны в вышине тоже ждёт. Далёкий гул Города - ждёт. Внутри всей материи вокруг пульсирует незримое смятение и передаётся в голову, в сердце, в лёгкие. И воздух как будто стал гуще, и вдыхать его тяжелее, и пропах он гарью, как пах в прошлом году, когда за рекой горел лес. Тогда с другого берега в небо поднимался столп серого дыма, отражаясь в рябом зеркале Заводи, что затаилась в сени ив.

- Началось! - вдруг объявила, цепкими пальцами сминая рубашку на груди у Матвея, Халамидница, когда бледная луна выхватила из тьмы и осветила тонкую фигурку мальчика в пижаме, просочилась сквозь края его широкой рубашки.

Матвей потянул носом - и почуял, как усилился запах весны. Мальчик-лунатик не может так пахнуть. Это не он. Надо вглядеться. Он увидел, как фигура вытянулась, и пижама приникла к телу красным трико. С головы, обрамляя бледное лицо, ниспадали золотые кудри, в которых струился лунный свет. Этого юношу Матвей прекрасно знал, знала и Халамидница - когда-то он сравнил её глаза с мельхиором. Тогда он был маленьким мальчиком, милым и ласковым, привязанным к своей извечно усталой матушке. Теперь он стоял, понуря голову, опустив руки. Казалось, на щеках его в серебристом свете поблёскивали слёзы.

Он был прелюдией к таинственному представлению.

Таня повернула голову, вперив взгляд в край крыши здания, на которой лежали неподвижны отблески луны с желтушного неба. Луна тоже смотрела на то, как к краю стремительно приближается тень, но у самого парапета резко останавливается, выставив одну ногу вперёд, раскидывает руки - что готовая бесстрашно нырнуть вниз. Наблюдавшие снизу замерли в напряжении. Могло случиться так, что, взмахнув гибкими руками, тень сделает шаг - и полетит. Может случиться, она сорвётся вниз.

Вопреки всем ожиданиям, тень осталась неподвижна. Лишь пронзающий звук огласил пространство, расплываясь под небеса, на другой берег над водой - словно заплакал кто-то - и издали ему вторили грустные псы. Добравшись до самой высоты, резко обрушился на воду, и вслед ему зашумели ивы. Бледнолицый юноша лёгким движением откинул упавшую на лоб прядь, поднял глаза на тёмную фигуру на крыше, и уголки его губ чуть подёрнулись в едва ли заметной в темноте улыбке сквозь слёзы, что блестели, так похожие на капли глицерина.

Какую же цену мы платим за жизнь?
За счастье? за то, чтобы вспыхнуть?
Над облаками разводят мосты -
Теперь между ними лишь выдох.

Ступить - не бояться. Но есть ли резон?
До звёзд далеко и оттуда.

Там только протяжный навязчивый звон,

Да сердце дрожит от испуга.

А над облаками прозрачны мосты,
Вниз глянешь - и страх забирает.

Там под ногами лишь тьма пустоты
И хрупкая суть мирозданья.

Цена за билеты на аттракцион
Не падает вдруг от незнанья.
А над облаками разводят мосты

И просят обеты молчанья.

Это Нина поёт свои странные песни. Она стояла на крыше как на эстраде. Вниз по кирпичным стенам проливались пятна зеленоватых огней. Окна спали. Только луна и трое молчаливых зрителей наблюдали за нею.

За забором до горизонта тянулись вереницы зажжённых окон - это величественное зрелище хорошо наблюдать с высоких крыш.

Матвей приобнял Халамидницу сзади, за плечи, а она вздохнула.

Растаял в прохладе последний отзвук - и тень на крыше взметнула руки вверх, сомкнув их над головой с хлопком, резко бросилась вперёд, отталкиваясь от края. Все, кто стоял внизу, с ужасом в глазах взглянули на мрачный силуэт, с замиранием сердца ожидая того, что будет дальше. А Нина - что птица крыльями - взмахнула стройными руками и исчезла, поглощённая сгустившейся тьмой. На том неясном месте, где растворилась тень, ещё ненадолго остановились и пересеклись взгляды трёх пар грустных глаз.

Матвей крепче прижал к себе Таню, не даже не попытавшуюся противиться.

- Это была последняя её песня, - улыбнулся взглянувший на них юноша.

Нина больше не будет петь.

А над облаками разводят мосты
И просят обеты молчанья.

Толоконников не мог уснуть, слушая её голос, и в исступлении вглядывался в серый квадрат потолка, изрезанный силками трещин. Потолок всё приближался и приближался, становился ниже и нависал плотным одеялом над самым кончиком носа, колеблемый дыханием, пока не окутал полностью, не обволок снотворным флёром. Теперь Толоконников покачивался на неустойчивой поверхности, чем-то похожей на стекло, которая тревожно кренилась при каждом его неловком движении и скользила под ногами. Где-то вдалеке глухо позвякивали цепи. Скользкое стекло вздрагивало. Кто-то тяжело вздыхал во мраке.

Внезапно оступившись, как на льду, Толоконников опрокинулся на спину. Стекло под ним хрустнуло - и он провалился в зыбкую пустоту, где в замедленном падении над ним поблёскивали остроугольные осколки. Он зажмурился, в ожидании того, как по лицу, задетому стеклом, пронесётся холодная боль. Вместо того неожиданно он приземлился на жёсткий пол - совершенно безболезненно. В ушах пели неясные отзвуки фортепианных аккордов. Попахивало бумагой и чернилами, хотя эти запахи уже давно не приходилось ощущать Толоконникову с самого детства - он уже привык, что нос стал не так чуток. Теперь же они, ни на толику не быв гуще, прекрасно ощущались и определялись ярче. Вдохи были глубже. Открыв глаза и приподнявшись на хрустнувших локтях, Толоконников огляделся по сторонам: квадратная комната, которая была довольно тесна на первый взгляд, но места в ней хватало на белый рояль, шахматный столик, фаянцевую раковину и маленький диванчик, на котором едва ли могли усесться двое. Хотя стены комнаты и были как будто бы прозрачны, но сквозь них всё равно ничего не было видно, а они подрагивали, как ртуть. Пол покрывал ковёр из листков бумаги в многочисленных росчерках, складывавшихся в рисунки.

У комнаты - заметил Толоконников - не было дверей.

Все, кто находился в комнате, чего-то молчаливо выжидали. Веста и Халамидница стояли, подобно кариатидам, подпирая стену. Лица их выражали глубокую задумчивость. За спинами их трепетали тени крыльев, а от лодыжек змеились тонкие серебристые цепочки. За шахматным столиком сидел скучающий Платон. Поддерживая подбородок рукой, он задумчиво рассматривал расставленные по доске перед ним деревянные фигурки в блестящих слоях лака. Лица его не закрывали тёмные очки, так что ничего не мешало видеть его глаз, как у орла - таких горьких, как желчь. Хотя взгляд его и замер на пустоте за прозрачно-ртутными стенами, лицо за обычной неподвижностью своей - как заметил бы проницательный человек - отражало каждую мысль, рождавшуюся за высоким лбом. На нижней челюсти ходили угловатые выпуклости желваков, по щекам, на лбу то и дело образовывались переменчивые узкие складки. Изгибались продолговатые полосы бровей. Никогда ещё Толоконников не видел столько эмоций на этом лице, которое, как казалось ему прежде, способно было лишь на ехидную ухмылку.

Продолжая оглядываться, он заметил таймер на шахматном столе. Тонкие стены чуть колыхал глубокий голос рояля - это Наденька с воодушевлением, сливаясь с музыкой, играла какой-то этюд, который, возможно, и был знаком Толоконникову, но тот не запоминал мелодий и позже с трудом их узнавал. И он не мог вспомнить названия, но Наденька играла настолько красиво, с такой любовью и старанием, и аккуратные ручки её так нежно касались клавиш, что мурашки бежали по коже, а музыка вливалась в организм, заполняя собой каждую клеточку тела.

Толоконников всё не решался подняться на ноги.

С дивана на него смотрела Нина Апрелева. В руках она держала блокнот, где она - как всегда - зарисовывала что-то. Толоконников, оглядевшись, увидел: пол, на котором он лежит, покрыт ковром из её рисунков. Вот они: фантасмагоричные ландшафты, фигуры в сюрреалистичных композициях, знакомые лица... Все эти рисунки он уже давно видел - Платон попросил их зачем-то взять у Василия Ивановича. Вместе с рисунками, пусть и из рук, воспитатель показал и дневник Апрелева, где когда-то делал заметки о каждом дне той эпохи.

«Нина, - было там, - рисовала, сидя, как всегда, на своём любимом подоконнике. Здание Интерната новое, поэтому подоконники здесь не такие широкие, какие были там, где я был раньше. То здание, как говорили наши воспитатели, было очень старое и до Революции принадлежало какому-то очень богатому человеку.

Я спросил у Нины, что она рисует - и она показала. Это была маленькая комнатка с большим пианино, диванчиком, умывальником и столом с шахматной доской», - вдруг вспомнил Толоконников, до конца не понимая, наяву или во сне он это видит. Все слова Василия Ивановича слышались ему неясными и недосказанными ещё с самого начала. Единственное - вот сейчас он находился в той самой комнате, которую однажды рисовала Нина, если верить запискам из дневников. Он видел рояль, диванчик, шахматный стол. Чуть пристав, Толоконников заглянул за спину Платона и увидел умывальник. Из раковины вытекала вода: голову в раковину опустила подвешенная к потолку марионетка в человеческий рост. Блестящие, как лески, тонкие нити тянулись от её безвольных запястий и лодыжек. Рассматривая её пышную зелёную юбку, грубо вязаную коричневую кофту с металлическими пуговицами, старомодную блузку с рюшами, небрежно торчащую из-под пояса, Толоконников узнавал в кукле Оксану. Что-то тревожное трепетало в её виде, разносилось по комнате и заставляло нервничать. Толоконников поднялся и подошёл к умывальнику, остановился над куклой. Она смотрела на него из-под воды мутными стеклянными глазами, и на лице её стыла блаженная улыбка. Шея её была неестественно выгнута назад и выпирала угловатым бугорком, как будто какой-то позвонок развернулся и упёрся в гортань, а на груди, как ожерелье, белел обрывок шелковистого шнурка.

Неуместно спокойные фортепианные аккорды.

- Что, боитесь, Дядя Федя? - обратился вдруг Платон к Толоконникову. - В жизни страшнее, - и рывком поднялся с места, запуская руку в карман.

Блеснула полоса лезвия. Худая рука взметнулась над головой - и чей-то визг оборвал звуки фортепиано. Нож вонзился в стену в нескольких сантиметрах от плеча Тани. Она и не шелохнулась. Только лишь Наденька бросилась к ней, схватила за плечи, прижалась к груди и запричитала: «Таня, Танюша! Он чуть не убил тебя!» Платон посмеивался, глядя на них, но только взгляд Халамидницы повис неподвижно, устремлённый в пустоту.

- Дядя Федя, - позвала она, - отдай ключик...

- Какой ключик? - удивился Толоконников, но ответа не получил, потому что тут же очутился в каком-то странном месте - в Пустоте.

Он увидел своё отражение в стеклянном теле синего человека без лица, увидел тонкие крылья, похожие на пёстрые витражи, - и больше не увидел ничего. Вокруг - вдаль, вверх, вниз - простиралось Ничто неясного цвета, какой можно видеть лишь закрывая глаза. А у синего человека, которого он, может быть, когда-то уже видел на рисунках Нины Апрелевой, были тонкие и длинные руки с такими же тонкими и длинными пальцами - такие совершенно гладкие. Казалось, что он сделан из того же, что и те ртутно-ледяные стены без окон и дверей и те полы, качающиеся под ногами.

- Тебя ждёт опасная дорога, - услышал Толоконников звенящий голос, звучавший то ли вокруг него, то ли в голове. - Будь осторожен, когда смотришь по сторонам, и держи крепче.

- Что? - не понял Толоконников, но контуры синего человека перед ним растеклись, смазались, и сам он исчез.

- Мёртвые не поют, - послышалось где-то вдали.

Никто ничего больше не говорил.

В глазах потемнело, слабость разлилась по всему телу.

Толоконников был у себя в кабинете, где стены точно такие же зыбкие, что и везде во сне. Зеркало, что в углу над раковиной, висело разбитое, и по умывальнику, по полу вокруг него сверкали искры не осколков, а серебристого бисера, в которых белел отражённый свет бледной луны.

- Ключ! - протяжно донеслось сквозь ртутные стены.

Резкий вой покачнул тонкие перегородки - и они содрогнулись, резко рассыпались на остроугольные лезвия осколков. С потолка, как снег, как пепел, посыпались клочья штукатурки, толстым слоем покрывая раму разбитого зеркала, умывальник, пол, подоконник, стулья, тахту, письменный стол. Белая пыль путалась в волосах, в усах, от неё свербило в носу. Толоконникову показалось, он герой фильма об атомной войне, в конце которого все умрут.

Толоконников проснулся. «Ключ! - всё так же протяжно отдавалось в его голове. - Дорога!»

Сквозь холодную темноту оконного стекла в комнату заглядывало бледное лицо луны, освещая глянцевый подоконник, угол письменного стола, умывальник и зеркало над ним. Прямо к тахте стоял приставлен стул, на котором темнела призрачная фигура сидящего.

Толоконников перепугался спросонья. Он боялся и спросить, кто это, приходя в себя.

- Я напугала вас? - прорвал ночь голос гостя. - Не бойтесь, - и изящная рука протянулась к Толоконникову. - Меня зовут Нина.

- Апрелева? - спросил он, боязливо принимая её мягкую податливую кисть.

- Да. Нина Апрелева.

Рука её была холодна, но чувствовалось, как в мягких пальцах под ледяной оболочкой пульсирует тёплая кровь. Она не похожа на руку мертвеца - но кто знает: что, если она крепко сожмёт пальцы, дёрнет и утащит в свой холодный загробный мир. Что, если именно так и приходит смерть?

- Извините, что так поздно и без приглашения, - продолжила она. - Я думаю посидеть здесь до утра, если вы не против.

- До утра?! - переспросил Толоконников, едва ли чувствуя собственный язык.

Может быть, и Василий Иваныч, и Трофим говорили ему о том, что жива Нина Апрелева, да и сам он не раз слышал её пение, но верить в то, что вот она - перед ним - упрямо отказывался. Разглядывая её рисунки, он склонялся к тому, что Легенды всё же нет. Она, может быть, и была, но умерла. Тогда поначалу он пытался разгадать феномен её пения по ночам. Она была - точно: с нею учился здесь Василий Иваныч, вёл свои дневники Апрелева - не массовый же психоз. Сейчас она, скорее всего, призрак, и неприятно, страшно рядом с нею находиться всю ночь до утра.

У неё руки - как будто остывают.

Призраков не существует.

Нина утонула.

Это - сон.

- Вы будете спать? - спросила Нина.

Толоконников рассеянно передёрнул плечами: если это сон, то как он может уснуть? В детстве, конечно, ему снилось что-то, где он видел сновидения, но детство, кажется, было очень давно...

Нина по-хозяйски откинулась на спинку стула, положив ногу на ногу. Толоконников судорожно пытался вспомнить все свои грехи, как будто и в самом деле это сама смерть пришла за ним. Страшно, если он не успеет исповедаться, даже если ничего не получит от смерти.

- Если вы не будете спать, - сказала Нина, - я могу развлечь вас историями из своих странствий (а я очень много где была), но, с другой стороны, мне надо кое-что сделать... Даже не знаю, зачем это я вдруг пришла к вам. Только напугала... Ах да! - резко воскликнула она, всколыхнув ночную тишину. - Надо же сказать вам, что сегодня вечером надо прийти в библиотеку. Только придите, пожалуйста, вовремя, в семь: нехорошо заставлять людей ждать. Я и не сомневаюсь в вашей пунктуальности, но это очень важно, - она говорила так спешно, что, казалось, это был неудержимый поток тех слов, которые накопились за годы долгого молчания.

Тут же она вскочила со стула. В отблесках луны мелькнули белым её острые локотки. Она бросилась к двери, остановилась, придерживаясь за ручку, и бросила Толоконникову, обернувшись:

- До вечера.

Толоконников лёг на спину, натянул тёплое одеяло до подбородка и вперил взгляд широко раскрытых глаз в серый потолок. Скрипнула закрывающаяся дверь. Под одеялом его сдавливало жаркое чувство страха. Всё, что было вне его постели, грозило смертельной опасностью. Мрачные абрисы предметов на стенах, как чернильные пятна, пристально следили за каждым его движением, чтобы уловить момент, когда можно напасть на него, беззащитного. Тогда ненасытные чёрные дыры их желудков разверзнутся и поглотят его в своё небытие...