Глава 43. Убийца
Дальше, чем на Набережную, из-за зелёного забора выйти боялись: дальше было страшно и опасно - поэтому Тим и имел большой авторитет среди интернатских. Его считали бесстрашным героем, потому как не знали многого о его прогулках: он рассказывал так, чтобы самому быть самым везучим, самым ловким, самым смелым, потому и не обходилось без прикрас. И был только один человек, кто знал, что Тим Карпец подрался с Мансуром, который не просто так назвал Майю шлюхой, поскольку Майя и была шлюхой - самой настоящей.
Однако было довольно странно, что из всех тех, кто учился вместе с ним, Тим выбрал именно человека, которого считал соперником, чтобы рассказывать все свои переживания именно ему. Почему-то, при всех их конфликтах, больше всех Тим доверял именно Платону: вот он и рассказал, стоя за углом в облаках табачного дыма, как узнал самую мерзкую вещь, как сильно опозорился на глазах у всего Города - при ребятах из мастерской, при Ростокиных, при каких-то ещё людях, какие могли бы его знать. Он отчаялся, говорил, что теперь никогда не пойдёт в Город, что ненавидит Майю, - а Платон всё слушал, слушал, сохраняя свою извечную ухмылку, и желчно-жёлтыми глазами вдумчиво следил за тем, как тают лёгкие завитки дыма. А может, он и не слушал вовсе. Может, ему было неинтересно...
Но даже тогда, когда ему, казалось, не было никакого дела, Тим всё равно видел в нём последнего человека, кто может хотя бы выслушать: эмоции блекнут, когда превращаются в слова.
- И почему же я совсем не удивлён? - хохотнул Платон, пожимая плечами, когда Тим закончил говорить и беспомощно уставился на него, как будто ожидая какого-то совета.
- Гад, - сплюнул он и отвернулся.
Сальные патлы, пропитавшиеся перегаром, - он и не думает о том, как хрупка может быть чья-то жизнь.
Завтра придут менты, будут разбираться, допрашивать, но стакана из-под остывшего чая не найдут, потому что этот стакан лежит на дне Заводи. Завтра в маленьком деревянном домике Трофим посмотрит на часы, бормоча себе под нос: «Запаздывает что-то Таисия Сергеевна-то», - как будто не знает, даже не догадывается о том, что Директриса лежит в сбитой постели на складках, похожих на выступающие рёбра, и глаза её как стекло.
Платон пристально смотрит на сидящего напротив Тима своими невыносимыми жёлтыми глазами. Тим сидит, поёжившись, и плечи его подрагивают.
- Во времена Апрелева, - рассказывает Платон, прикуривая, - была ещё одна тёлка, которую все ненавидели - потому что она была жирная. Так вот, она устала от того, что над нею все ржут, и решила повеситься. Сделал удавку, встала на табуретку (она, кстати, жила как раз в той комнате, где сейчас Лизка с Катькой и Оксана). В итоге, кончилось тем, - он замолчал, чтобы сделать очередную затяжку, и под нетерпеливым взором Тима глотнул горький дым и неторопливо выпустил из приоткрытого рта лёгкие сизые кольца, - что верёвка оборвалась, не выдержав стокилограммовой тушки.
Тим не сводил с него ненавидящих глаз.
- Тёлку эту Лидкой Куприной звали, - закончил Платон, издевательски ухмыльнувшись.
Из ноздрей его, изо рта медленно вытекал горький дым, прозрачным сизоватым барьером отделяя его от Тима.
- Что ты за пургу гонишь?! - процедил тот сквозь зубы. - Зачем мне твои байки?
- А затем, - театральным жестом Платон поднял вверх указательный палец, - чтобы ты, Тимофей Карпец, не загонялся. Подохнуть ты всегда успеешь, да и смерть твоя в любом случае будет бесславна. Только ты об том не узнаешь, когда будешь мёртв.
В глазах Тима сверкал беспокойный ужас - только что Платон проник в его голову и похитил мысли о самоубийстве. От такого всё тело сдавливает в холодных тисках. А Платон, казалось, безмятежно спокоен, едва ли сдерживает довольную ухмылку. Мысли путаются в колтунах табачного дыма, стеной вставшего на рубеже спокойствия и страха.
- Не ты один подмешивал ей яду, - подытожил Платон.
Тим отпрянул назад.
- Ты тоже? - и его собеседник невозмутимо отозвался:
- Лучше найди того, кто этого не делал, Тим.
По Интернату рыскали - как хищники - милиционеры, допрашивали всех, кто мог что-то знать, заносили показания в протоколы.
Знали всё все. Никто ничего не мог сказать.
- Это же твоя рубашка? - спросил Платон у Тима, раскладывая перед ним мятую белую рубашку, окаймлённую тёмными пятнами крови по рукавам. - Что она делает в моих вещах?
Тим узнал свою рубашку, хотя такой у него, кажется, никогда и не было. Вспомнил он и то, как тёплая кровь омыла его рука, а мимо пронёсся автомобиль, освещая трассу густыми лучами дальнего света. Всё в памяти перемешалось, перекроилось.
- Вот и славно, - прошептал Платон, отворачиваясь. - Спрячь это - а то увидят ещё...
Тим нервическими движениями смял окровавленную рубашку и запихнул её под свой матрац, как будто бы это было самое надёжное место.
Он остался один в пустой спальне. Он сидел на краю кровати, под ним проваливались хлипкие пружины. Спину пробивал мелкий озноб. Что же он сделал? что он сделал?.. Убил её - убил шлюху, которая подло обманывала его. Вместе со всеми убил женщину, которую так ненавидел. Было горько и тяжело - ужасно. Хотелось забыться: так взять - и утопиться на дне стакана вместе со всем, от чего так невыносимо делается.
За стеною меряют шагами коридоры, обыскивают каждый миллиметр. Легавые. Хищные псы. Они рыщут в поисках злосчастного стакана, хотя и не знают, что ищут стакан. Они ведут протоколы, увязают в бумагах, привязывая смерть Директрисы к исчезновению Оксаны, не видят между ними ничего общего. Они не знают, что все дороги Города ведут сюда и завязываются здесь тугим узлом...