Заводь. Люфтменч

Они сидели втроём в библиотеке, где пыльно пахло старыми книгами. Библиотекарша лениво наблюдала за ними, опустив голову на сложенные на столе руки. Нина сидела на подоконнике и зарисовывала в раскрытой на коленях Книге Снов сегодняшнее своё сновидение. В Книге Снов она старательно раскрашивала рисунки карандашами, акварелью, цветной тушью - и с её лёгкой руки на страницах расцветали цветы и порхали райские птицы. По бумаге расползались замысловатые орнаменты. Всё в её снах было приятно и легко, хоть и слишком абсурдно - как если бы она вовсе никогда не видела ночных кошмаров.

Исподволь на неё поглядывала Аля. Она сидела в кресле и в нервически подрагивающих руках держала вязальные спицы. Устроившийся на подлокотнике рядом с нею Вася, до того показывавший, как протаскивать шерстяные нитки в петли, покорно ждал, когда Аля отдышится, и надеялся, что она не заплачет. Она была по-своему странной, иным казалась слабой: потому что могла плакать, биться в истерике по любому поводу. Она была очень нервной. В медкарте значилось даже, что психическое состояние её нестабильно - так и было написано: «неуравновешенная». По ночам она слонялась в бессоннице по коридорам бледной тенью с огненно-рыжими волосами и в темноте с грохотом натыкалась на двери, тёмными пятнами замершие в стенах. Тем, кто пытался вернуть обратно её в спальню, она говорила, что видела в дверях границу между мирами. Когда ей не верили, она начинала надрывно кричать и звать Нину, в отчаянии давясь горячими слезами. Даже воспитатели звали её истеричкой. А после того, как во время очередной своей прогулки Аля случайно разбила зеркало в холле на втором этаже, её на несколько дней закрыли в изоляторе. Там был только стол, стул, матрац, стены и окно, забранное в решётку. С потолка свисала грустная лампочка на длинном шнуре. Всё было испещрено разномастными надписями: на стенах, столешнице, подоконнике отмечались все, кого закрывали здесь: поносили директора, преподавателей и воспитателей, сочиняли стихи. На стене над матрацем было написано, что «сиги здесь» - и стрелка указывала вниз. И под любой записью обязательно проставляли дату. Иногда подписывали инициалы.

Первые два часа Аля сосредоточенно изучала граффити. Самые старые, которые виднелись из-под клокастых слоёв более поздних записей, - заметила она - датировались только концом шестидесятых годов. На третий час стало мучительно скучно. Замаранные стены словно бы начали сближаться, и Аля с ужасом ждала, когда затрещит, рассыпаясь на щепки, деревянный стол, а затем и её тело. Её одиночество заполнило окружающее пространство - и тогда стало очень душно. Она хотела открыть окно, но старая деревянная фрамуга в облупившейся краске провисла, а шпингалеты на ней заржавели. На задрожавшем стекле, надтреснутом в углу, виднелись пучки царапин, складывавшиеся в угловатые слова: «Мама, забери меня». Аля отстранилась, свесив голову, и взглянула на руки. На тонкой белой коже растягивались росчерки рубцов. Глаза затмила пелена мгновенного безумия, в спину ударила леденящая волна безысходности - и Аля бросилась к стене. Ей показалось, что если со всей силы царапать и отковыривать ногтями штукатурку, колотить до изнеможения в стену слабыми руками, стена рухнет и за нею окажется воля.

Но Аля, обессилев, упала на пол, вытянув вперёд сбитые в кровь руки. Кто-то поскрёбся в дверь. Она лишь приподняла голову, прислушиваясь. Дверь приоткрылась со скрипом, и в щели она заметила промелькнувший уголок тёмно-лилового платья. Кто-то наклонился и оставил на пороге книгу, на которой стоял горшок с фиалкой, в тёмно-зелёных мягких листьях которой белели трепетные цветки, глядя на Алю жёлтыми, как шарики аскорбиновой кислоты, серединками. Опустив тяжёлые веки, Аля представила себе спальню - как фиалки были расставлены там. Вот эта, которую ей принесли, в маленьком глиняном горшочке, блестящем глазурью, на зелёном игрушечном блюдце, её самая любимая. Она стоит у самого изголовья кровати, и по ночам, когда лучше всего чувствуется одурманивающий полог из фиалковых ароматов, она пахнет сильнее и приятнее всех.

Аля выдохнула, сдувая с пола крохотные соринки, и потянулась слабой рукой к книге, на которой стоял цветочный горшок. Пальцы, преодолевая боль, схватились за угол. Она осторожно подтянула книгу к себе. Рей Бредбери - «Вино из одуванчиков». Нина прочла однажды, ей очень понравилось - и тогда она начала повсюду подкладывать её Але. Она наконец взяла, начала читать...

Между страницами, заложенными прежде куском тетрадного листка с обмохрившимися краями, лежали две полоски картона. Аля вынула их и принялась рассматривать, перевернувшись на спину. Раскрытая книга осталась лежать на полу обложкой вверх. Рядом стояла фиалка. Чуть шершавые картонки в руках Али были покрыты разноцветными слоями мягкой прозрачной акварели. Чёрной тушью были тонко выведены контуры, прорисованы мелкие чешуйки на боках экзотических рыбок, хитрые формы раковин на одном рисунке, на другом - складки на лепестках, жилки листьев и перья райских птиц. Усердная Нина с любовью выводила эти тонкие линии, чтобы получились волшебные узоры, на которых как будто всё оживает. Под её рукой замирают, трепеща, готовые блеснуть чешуёй и скрыться в густой синеве, где спутываются водоросли, рыбки с нежными, как вуаль, хвостами. Под её рукой готовы взмахнуть переливчатыми крыльями райские птицы, пронестись над переплетениями сочных стеблей цветов и взвиться в необъятную голубизну неба, затеряться в ней. И ещё долго Аля будет трепетно хранить эти рисунки между страниц любимых книг, пока маленькая девочка из отделения неврологии и психиатрии в ЦГБ не увидит закладку с птицами. Она попросит подарить её, и Аля, тяжело вздохнув, отдаст ей этот маленький рисунок, а другой оставит себе, чтобы Марья Яковлевна нашла его среди вещей покончившей с собой пациентки, забрала на память и положила к старым фотоснимкам, пропитавшимся терпким запахом бумажной пыли.

- А что, - осторожно спросила Аля, заставляя тишину в библиотеке подрагивать галлонами блестящих пылинок, - тебе приснилось сегодня?

По углам оконного стекла, к которому прислонилась спиной Нина, искрился холодный налёт в отпечатках перьев серебряных птиц. Во дворе, на фоне белого неба, под пушистыми покрывалами снега сцепились извилистыми ветвями деревья. Птица потревожит ветку - и она покачнётся, с неё просыплются стеной белоснежные хлопья, в которых раскалывается расплавленный свет простуженного солнца. В сугробах темнеет сторожка, покрытая тяжёлой снежной шапкой, как пряничный домик. Сторож расчищает дорожки, проскребая лопатой по асфальту, скрытому под слоями сугробов.

Нина улыбнулась, прижимая бледные ноги к горячей батарее, и показала разворот, на котором виднелись серебристые абрисы карандашного наброска. Простым карандашом Нина рисовала быстро, без нажатия. Грифель был твёрдый и всегда остро заточен.

- Ты бы что-нибудь потеплее надела, Ниночка, - вдруг сказала библиотекарша, - а то опять простудишься.

Вася бросил на неё быстрый взгляд через плечо.

- Холодно, - продолжила она, поправляя спадавший шерстяной платок.

Нина улыбнулась ей, кивая. На её языке это означало «сейчас». Отложив Книгу Снов, она легко соскользнула с высокого подоконника на пол. Подол платьица её чуть задрался позади. Аля тут же помогла расправить его. Нина улыбнулась и ей, сжала Книгу Снов обеими руками и вышла из библиотеки.

- Аля, - позвал Вася.

Аля грустно устремила взгляд на кресло, на подлокотнике которого он сидел. За Ниной только закрылась дверь, а она уже с нетерпением ждала её возвращения: ей не хотелось браться за вязальные спицы. Вася не сводил с неё глаз. По длинным спицам в руках его протягивались белёсые лезвия металлических отблесков. От недовязанного шарфа к лежащему на полу под креслом клубку змеилась серая шерстяная нить. Аля смотрела то на клубок, то на недвижного Ваську - и ей думалось, что она никогда в жизни не научится вязать, потому что руки не слушаются, и нитки не желают протягиваться сквозь петли. Её пальцы с прозрачной кожей не привыкли к такой работе. Позвякивание спиц отдаётся в её голове, разбивая тишину. Отвратительный звук.

Вася рассеянно пожал плечами, не говоря ничего, и нагнулся поднять клубок. Аля отошла к стоявшей в углу ёлке, остановилась и вгляделась в своё искажённое отражение на зеркальном шаре, что затесался в зелёных иголках среди пышных гирлянд, клочьев ваты и пёстрых стеклянных бус. В колючих ветках рядом желтел стеклянный початок кукурузы, серебрилась фигурка улыбающегося чукчи с розовыми щёчками. На самом кончике ветки на прищепке был закреплён пенопластовый пингвин с покрашенной голубым спинкой. Рядом с ним на чёрной ниточке висел серебристый Умка. Верхушку ёлки венчала пятиконечная красная звезда, распластав свои длинные заострённые лучи - вправо, влево, вверх и вниз. Здесь пахло свежим запахом хвойного леса и новогодними игрушками. Вася, вздохнув, вонзил две тонких спицы в тугие переплетения ниток клубка.

Библиотекарша выдвинула ящик стола и положила перед собою ножницы.

- Ребят, - обратилась она к Васе и Але, - хотите снежинки повырезать?

- Давайте, - согласился Вася, но в голосе его не прозвучало ни нотки заинтересованности.

Аля помотала головой.

- Я не умею.

- Давай покажу, - предложила библиотекарша, раскладывая на столе листки чистой бумаги. - Подойди сюда.

Вася бросил на неё грустный взгляд. Только что он пытался научить Алю вязать, но она начала нервничать, у неё задрожали руки. Она чуть не расплакалась и, кажется, готова была длинной спицей пронзить ему горло. Если и в простом вырезании снежинок из бумаги она также потерпит неуспех, то вновь будет очень болезненно реагировать.

- Возьми у кого-нибудь ножницы и присоединяйся к нам, - улыбнулась ему библиотекарша.

Вопреки Васиным опасениям, Аля скоро освоилась с ножницами, и у неё начали получаться превосходные ажурные снежинки. Она так старалась, что перестала замечать всё вокруг. Вася смотрел на библиотекаршу, которая говорила, что хорошо бы им выучить к новогоднему празднику какие-нибудь стихи, а затем встала, зашла за полки, и её фигура с шерстяным платком на плечах долго мелькала среди книг, пока она не вынесла стопку томов Маршака, Барто и Михалкова. Водрузив стопу на стол, она принялась шелестеть страницами, сгоняя с них запах ветхой бумаги. На страницах пестрели цветные иллюстрации, громоздились строфы стихов. Вася внимательно следил за её движениями. Лезвия его ножниц замирали у краёв сложенных листов. Сидевшая рядом с ним Аля же словно выпала из реальности. Вокруг неё причудливыми белыми цветами среди мусора разномастных обрезков распускались бумажные снежинки.

Она не заметила даже, как в библиотеку вернулась Нина - уже в чёрном свитере и тёмно-зелёных тёплых рейтузах. Она прижимала локтем Книгу Снов, где не дорисовала наброска, а кончик карандаша в задумчивости поднесла к губам, хмуря лоб и припоминая малейшие подробности своего сна.

- Ниночка! - тут же окликнула её библиотекарша, отвлекшись от книжек, и перекинула через плечо угол шерстяного платка.

Нина взглянула на неё, невольно пересекаясь взглядами и со своими друзьями.

- Будешь с нами снежинки вырезать? - спросила библиотекарша. - Садись здесь, - и за спинку выдвинула из-за стола ещё один стул. - Ой, а тебе, наверное, поручили плакат какой-нибудь нарисовать?

Василий Иванович одиноко сидел в продавленном кресле, сложив руки замком на коленях, и ждал. Столы, полки с книгами, окна здесь пробуждали в нём воспоминания детства. Он сидел на кресле, на котором когда-то давно сидела рыжая Аля и следила за тем, как ловко получается у него вязать. Он вдыхал запах книг, настолько пропитавший стены, что, казалось, он не выветрится отсюда и через тысячу лет. На ту же тысячу лет останется здесь и эта женщина с пуховым платком на плечах, что положила голову на сложенные на столе руки и спит. Она уже вне возраста. Может быть, у неё даже и никогда не было имени, и была она просто безымянной библиотекаршей, не покидавшей пределы пыльной библиотеки. Это была маленькая страна книжных стеллажей и пыли, где правила добрая женщина, имени которой никто не помнил.

На столе громоздился принесённый сюда магнитофон. Он был здесь лишним - вещь из чужого измерения, где все судачили о том, что что-то случилось с Оксаной Мосиной и Директрисой. Никто и не вспомнил, что Директриса убита им каждым по отдельности собственноручно. Когда из магнитофона доносился грохот металлических струн и надрывные голоса, втайне друг от друга они продумывали свою месть ей.

Тихо отворилась дверь. Вздрогнув, Василий Иванович обернулся и увидел на пороге Халамидницу. Нет, сначала он не узнал её: с коротко, по мочки ушей, остриженными волосами, торчавшими из-под завязанной сзади косынки, она напоминала комсомолку с довоенных плакатов. Бесформенное болотно-зелёного цвета платье сменилось чёрной водолазкой под горло и длинной юбкой. С худых плеч её широкими крыльями ниспадал мужской плащ-пыльник, казавшийся каким-то несоразмерно большим для её хрупкой худощавой фигуры.

Василий Иванович долго с недоумением рассматривал вошедшую девушку, скромно остановившуюся на пороге.

- Татьяна?

Она молча кивнула, осторожно проходя в читальный зал, уставленный партами. Вдоль стен протягивались деревянные полки в нагромождениях книг. Она мельком оглядела потёртые засаленные корешки, отошедшие местами, ладонью сняла пыль с обложек, а затем резко обернулась через плечо. Взгляд её мельхиорово-серых глаз окатил Василия Ивановича, как холодной водой, чтобы вернуть в реальность. Он вздрогнул, собирая себя по тяжёлым кускам - что после неразборчивого тревожного сна.

- Даже не верится, что всё... - грустно вымолвила Татьяна.

Хрупкие плечики под складками плаща приподнялись в тяжёлом вздохе.

Воцарилась напряжённая тишина ожидания, в которой чувствовался каждый вдох. Золотистые искры пылинок повисли в воздухе в полосе предзакатных лучей солнца. Отблески его лежали на стенах, на книгах, играли рыжиной в усах Василия Ивановича. В светлых ресницах затесались солнечные зайчики. Он сидел в кресле, скрестив руки на груди, и выжидающе, как хищник из засады, поглядывал в сторону двери. Пальцами он возбуждённо постукивал по своему плечу. Ему всё не терпелось увидеть, как дверь откроется, и кто переступит порог.

Библиотекарша дремала.

Татьяна рассматривала обложки книг, на которых кое-где стёрлась краска из тиснёных букв названий, подшивки газет, вдыхала запах бумажной старости. Толстый переплёт скрывает лоснящиеся похрустывающие страницы, шершавые наощупь от впечатанных букв.

Библиотеку топила дремота, перевязывая толстыми слоями липкой паутины дверные петли и выдвижные ящики алфавитного каталога. Людские фигуры неподвижно замерли в бледных отблесках солнца, превратившись в восковые куклы, слились с интерьером - ни живые, ни мёртвые. Они дышали - и дыхание их постепенно замедлялось, как будто вместе с пульсом и шевелением мыслей в головах. Образы теряли чёткость, но приобретая взамен яркость сновидений.

Татьяна остановилась, кончиками пальцев слегка придерживаясь за книжную полку, и вперила отстранённый взгляд в пространство перед собой. Серые глаза её вмещали в себя пылинки, бетонные стены и невидимые, но ощутимые нити, наполняющие пространство лабиринта коридоров и комнат - от пола до потолка. Они натягиваются и дрожат от напряжения, расслабляются, когда Интернат окутывает лёгкая эйфория. Это они заставляют всех переживать одно и то же, находясь в разных корпусах, на разных этажах и в разных компаниях. Это они колеблются, когда теням вздумается перешёптываться друг с другом - тогда можно узнать много всего интересного или бесполезного.

Прозрачные струны зазвенели. Закрыв глаза, Татьяна вдохнула как можно глубже и задержала дыхание, впитывая в себя все дрожь трепещущих струн. Тени нашёптывали ей наперебой - каждая своё. Она слушала внимательно их голоса, разбирала в шуме нужные слова. Перед глазами её постепенно проявлялся интерьер скудно, как келья, обставленной комнатушки. Она узнавала комнату Василия Ивановича...

Звон струн прервала резко открывшаяся дверь. Из коридора влетел оживляющий поток иного воздуха вместе с вошедшим Платоном. Халамидница распахнула глаза и, увидев его, отшатнулась назад, натолкнувшись спиной на книжные полки. Книги задрожали, от них сверкающим облаком взвилась пыль.

Платон остановился, пристально взглянул на Таню. В жёлтой бездне глаз его сверкнула его самодовольная ухмылка.

- Чего дёргаешься? - перекатился в его горле издевательский смешок, и рыжеватые брови мелькнули в мимолётном изгибе.

- Я не дёргаюсь, - нарочито спокойно отозвалась Таня, отдышавшись, и нахмурилась.

Она надеялась никогда больше его не увидеть. За его спиною вырос похожий лицом на него человек, но на голову ниже ростом, стеснённый старомодным двубортным кителем плотного чёрного сукна, застёгнутым на все пуговицы. Ровные диски их серебрились на свету - как бусы из лун. Обеими руками мужчина придерживал кожаный портфель с серебряными застёжками в извивающихся канавках выгравированных узоров. Портфель - знала Таня - набит толстыми тетрадями в потёртых обложках, скомканными и сложенными листами бумаги. Где-то среди них затесался огрызок карандаша, серебряное перо и чернильница. В потайном кармане тикают механические часы, с каждым шагом стрелки замеляя свой ход, и сигары с тугим табаком теснятся в платиновом портсигаре.

Таня узнала Топазового Сказочника - вечного странника.

Сказочник по-хозяйски опустился на стул, закинул ногу на ногу и расслабил ворот. Рядом, на полу, лежал небрежно брошен портфель с серебряными застёжками. Оглядев присутствующих и заметив среди них Халамидницу, Сказочник вскинул брови - точь-в-точь как делал его сын. Он только сейчас узнал её - Ладу - тень-горгулью этих стен. С коротко остриженными волосами она не походила на себя ту, к которой привыкли.

Она отвернулась, прислушиваясь: на улице взвизгнула и смолкла милицейская сирена, в здание вновь вошли совсем чужие, а по коридору к библиотеке шли трое. Прозрачные струны в холле у входа тревожно колебались. Их звон уже слышался за спинами тех троих, один из которых коснулся дверной ручки. Халамидница стояла неподвижно. Выжидающий взгляд её был устремлён в сторону двери - как будто она вовсе не знала, кто сейчас войдёт.

- Хорошо бы поспешить...