Заводь. Люфтменч

Я - человек. С рождения я мытарствовала по домам малютки, детдомам, пока не попала сюда - в Интернат. Это было в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Нас привезли в город, где не было железнодорожной станции, на автобусе, чтобы попасть сюда, за зелёный забор.

Все они думали, что я ничего не слышу: ни рычания автобуса, ни стрёкота кузнечиков, ни пения птиц, ни шелеста деревьев - но я только немая. Ещё я слышу больше их. И когда мы проходили вдоль забора, я слышала шёпот, как будто кто-то приветствует меня и ласково называет по имени. Меня зовут Нина. Меня называли Ниночкой. Я не знала, кто бы это мог быть, и настороженно оглядывалась по сторонам, но никого не видела, кроме куцей собаки, вившейся у всех под ногами. Всё это походило на один далёкий детский сон.

Меня поселили в комнате, из окна которой открывался вид на Город - ту окраину Города, застроенную жёлто-серыми пятиэтажками лет десять тому назад. Мне нравился их свет по вечерам. Я садилась на подоконник и рисовала.

Со мной жила Алевтина - рыжеволосая девочка, безумно любившая фиалки. Сначала она со мной не разговаривала, но когда мне стало скучно, я оставила ей записку, где написала, что могу слышать. Раньше мы не были знакомы и жили в разных городах. Алевтина рассказала мне о том городе, откуда она родом. Я нарисовала ей свой. Она сказала, что я отлично рисую. Потом я попрошу её прочитать это послание.

Со мной разговаривают эти стены, потому что знают: я точно никому не разболтаю. Смешно. Но когда они говорили со мною первый раз, мне стало страшно. Я заплакала, потому что не могла закричать.

Стены всё поняли.

Стены рассказали мне о мире-саде. Они ждали, когда появятся пришлые оттуда, и спрашивали: не я ли это? - на что я лишь мотала головой. Вскоре я узнала, что пришлого может отличить по запаху другой пришлый, а проницательный человек может заметить на нём отпечаток потустороннего.

С тех пор я начала заглядывать в лица. Я заметила, что странное лицо у сторожа Трофима, и написала об этом на стене под лестницей, на что получила ответ: не он, но кто-то, кто как он. Тогда я продолжила блуждать по коридорам, заглядывая в лица, а стены продолжили ждать.

Досадно, но пришлых я так и не нашла. Но я точно знаю: он придёт не один - нашептали тени. И сколько бы времени не потребовалось, я дождусь.

Я дождусь.

Ещё я дождусь и того, кто знает ответы на все вопросы, на которые привыкли отвечать «так надо».

Ещё я знаю: Интернат стоит на пересечении миров. Каждый, кто хочет, кто верит, может покинуть мир людей и либо отправиться в Зазеркалье, где мир-сад, либо путешествовать сквозь пространство. Так мне сказал один человек, которого я повстречала, прогуливаясь за забором, у Заводи. Помню, над гладью воды, в которой отражались деревья и небо, собрался туман, откуда и вышел тот незнакомец. Не уверена, что он появился именно со стороны воды - туман клоками, как тающий сухой лёд в театре, растёкся по земле между деревьями. Длинная фигура появилась как из неоткуда и стремительно направилась в мою сторону. Я перепугалась, вжалась спиною в забор, а незнакомец - у него были жёлтые, как два топаза, глаза - остановился прямо напротив меня и, странно улыбнувшись, запустил руку за пазуху старомодного чёрного сюртука. «Здравствуй, Ниночка, - сказал он, протягивая мне на раскрытой ладони маленькую стеклянную фигурку горгульи. - Смотри, что у меня есть». Он назвался Сказочником и рассказал мне об Интернате, о мире-саде, о людях оттуда. Я слушала с замиранием сердца, а на прощание он сказал: «Перед своим уходом ты запоёшь», - и рассеялся вместе с туманом. Я так и осталась стоять, сжимая в руке нагревшуюся стеклянную горгулью.

Нина Апрелева, 1981.

Василий Иванович осторожно снял иглу с пластинки. Пластинка на костях - на синей рентгеновской плёнке, где в чёрных ореолах бледнели плоские кости, и эмульсия была изборождена тонкими дорожками. Аля - он прекрасно помнил - принесла этот снимок с собой из больницы, чтобы записать свой голос. Голос у неё был тихий. Говорила она, чуть заикаясь местами, сбиваясь, вздыхала тяжело между фразами. На фоне шипел белый шум, хрустело и позвякивало что-то, заглушая и без того тихий Алин голос. Слова становились невнятными.

Аля. Алюшка. Рыжая Аля - это большие глаза, водянисто-зеленоватые, в мутном тумане которых как будто вовсе не отражается свет, и зыбкий ореол запаха фиалок, покачивающийся при каждом шаге.

- Вот, - вздохнул Василий Иванович, поворачиваясь спиной к магнитофону, и окинул взглядом библиотеку, вдыхая запах старых книг.

Среди сладковато-пыльного аромата бумаги - казалось ему - витал едва ли уловимый запах фиалок. В просветах между стеллажами мелькала тень покачивающейся за окном ветки. Василий Иванович видел там тонкую фигурку. Бледный призрак наблюдал за ним из прошлого своими прозрачными водянисто-зелёными глазами, где утопала бездонная грусть, подрагивая на доньях зрачков, в веках собираясь горячими слезами. Аля плакала часто. Иногда без видимого повода. Причина же находилась всегда.

В продавленном кресле, откинувшись на спинку, сидела Наденька. Она была болезненно бледна. Казалось, она спит: веки опущены, по щекам тянутся сероватые тени трепетных ресниц, чуть подрагивая, и грудь вздымается под мягкими складками просторной футболки. Руки её были безмятежно сложены на коленях. В запястьях пульсировала кровь. Она слушала Алин голос, заглушённый шипением и потрескиванием, и видела всё, как в старом чёрно-белом фильме под тот же шум помех, как шум киноплёнки. Перед нею сменялись кадры, в мутном тумане, как в формалиновом облаке, двигались чёрно-белые фигуры. Без лиц. Она не видела лиц - они никогда не нужны были ей. В её близоруком мире размывающихся цветных пятен царили лишь звуки и движение. Только несколько лиц Надя смогла бы описать в мельчайших деталях: Танино, Оксанино, лицо Платона - и чьё-то ещё, знакомое, но без имени. А вот Таня - жалась спиною к пропылённым полкам с книгами, кончиками пальцев у себя за спиной незаметно касалась сухих корешков. Под аккуратно подведёнными чёрным веками поблёскивала прозрачная оболочка мельхиорово-серых, бархатных глаз, в глубинах которых утопало волнение. Локти её под просторными серыми рукавами пыльника подрагивали - это было видно. Сотрясались складки. Она боялась.

За её страхом, за дрожащими под плащом тощими локотками, с наслаждением наблюдал Платон, даже не пытаясь скрыть ухмылку. Он стоял, подперев плечом угол книжного шкафа, над своим отцом, по-хозяйски сидевшим на стуле. Тот - вечный странник Топазовый Сказочник - положил мятую тетрадь на колено и сжал в руке огрызок карандаша. Он привык делать заметки об увиденном, чтобы позже воссоздать картину слов, что-то добавить или что-то зачеркнуть. Из его коричневато-серебристых заметок рождались самые невероятные сказки - как сувениры оттуда, где он когда-либо был.

Ася пристально взглянула сначала на Толоконникова, ожидавшего чего-то у самой двери, затем перевела взгляд на Василия Ивановича. Руки её были нервно сжаты замком на животе. Она смотрела так, как будто ожидала чего-то по-настоящему грандиозного.

- Не все ещё пришли, - ответил на её молчаливый вопрос Василий Иванович.

Веста вздохнула, приподнимая худые плечики, переглянулась с Халамидницей. На лице той отразилась улыбка лёгкой грусти. Обе знали: они будут одинаково тосковать по этому месту, пусть оно и принесло им столько несчастий и обид. Здесь прошло их детство. Людям свойственно тосковать по детству. Детство невозможно вернуть, но оно ценно тем, что тогда жило настоящее волшебство, которое обычно с возрастом вытесняется скептицизмом.

Все вздрогнули, отпрянули назад, когда отворилась дверь. Они скорее ожидали бы увидеть на пороге человека в милицейской форме, нежели свою Легенду - все, кроме Василия Ивановича. Даже для Толоконникова, хотя он и пришёл в библиотеку, как Легенда и просила, её ночной визит в некоторой мере аннулировался утром и казался продолжением того замысловатого сна в лабиринтах ртутных стен. Когда он прогнал бредовую медлительность из головы, то подумал, что Нина Апрелева всё же мертва - потому что в трезвом состоянии мозг отказывался верить во всё это. История становилась всё чудесатее и чудесатее с каждым шагом. И все остальные точно так же сомневались в том, что Легенду действительно можно увидеть, даже тогда, когда её пение было слышно по ночам. Легче было верить в мифическую бесплотную тень, почти потерявшую имя, которая проходила по мосту рисунков и баек сквозь время, а не в хрупкую девушку, что стояла на пороге, растерянно улыбаясь, и смущённо одёргивала полы тёмно-лилового платья, едва ли достающие худых коленок. Может быть, мода на просторные короткие платьица в Интернате и началась с неё - неважно. Она была здесь, стояла на пороге - простая девочка, ничем не отличающаяся от других. Может быть, даже и не она...

На неё смотрели - и не узнавали. Лишь сонная библиотекарша схватилась за сердце, ахая:

- Ниночка?! - и Сказочник незаметно содрогался от молчаливого смеха.

- Да, - кивнула она, - я пришла, - и затем неожиданно кинулась к Василию Ивановичу, чтобы обнять.

Он отвернулся. Он старался казаться равнодушным, но невозможно было скрыть волнения, трепетавшего в его сердце, мучившего и разрывавшего на части. Его обжигали прикосновения холодных Нининых рук. Он боялся её, как если бы она была его смертью. Нет - не его. Смертью рыжей Али. Никто не знал, не должен был знать: Нина и вправду считала себя смертью рыжей Али и сильно мучилась.

Василий отстранил её от себя. Для него были неприемлемы чувства, когда Нина никогда не понимала, что плохого в дружеских объятиях - с самого детства. С возрастом замкнутость Василия только усиливалась, тогда как Нина, путешествуя по мирам и встречая самых разных людей, всё больше понимала, насколько важно уметь чувствовать, чтобы познавать окружающую красоту и любовь. Она могла и выслушать, успокоить, дать совет. Сказочник, безусловно, это замечавший, старался держаться с нею рядом. Она была для него сокровищем, чудом - потому что рядом с нею, как распускаются цветы, раскрываются люди, впуская в самые сокровенные свои истории.

- Надя, - позвал Василий Иванович, - Фёдор!

Наденька открыла глаза, встряхнув головой. Толоконников подал ей руку, помогая подняться.

- Постойте, - остановила их Таня, умоляюще взглянув на Наденьку.

В следующую секунду они крепко обнялись. Халамидница уткнулась лицом в плечо подруги, вдохнула едва ли уловимый, но такой приятный, такой родной запах Сада.

- Счастливого пути! - шепнула она. - И вам счастливого пути, Дядя Федя...

Прозрачными хрупкими мостами между мирами, перекинутыми чрез Ничто, бродят потом блудные души, если не провести их сквозь время и пространство. Иные души растекаются, растворяются - и становятся вездесущими.

- Ну же, - улыбнулся Сказочник, оставляя без точки последнюю строку.

Нина опустила голову. Чёрные волосы скрыли её лицо. Закрыв глаза, она мысленно рисовала тот опасный маршрут, который предстоит им проделать. Там страшно оступиться - либо бездна, либо начало пути.

- Поспешите, - поторопила их Ася. - Сюда идут.

Библиотекарша с интересом наблюдала за происходящим, не догадываясь, что ей всё равно суждено всё забыть - как будто амнезия Ариадны станет её.