Заводь. Люфтменч

В юности, в школьные годы, Марья Яковлевна любила болеть. Ей нравились уже те моменты, когда мама нежной рукой прикасалась к её лбу, беспокойно ахая: «Затемпературила!» - и Манечке, покуда отец на работе, велено было оставаться в постели, держа под мышкой градусник, глотать ложками отвратительный рыбий жир, но зато не надо идти в школу и можно читать очень интересные книжки, которые все в семье почему-то считали не девчачьими. Мама пыталась заставить её читать трогательные истории о любви, но Маня с удовольствием проглатывала один за другим приключенческие романы, повести о подвигах красноармейцев, записки путешественников. Уже позже, поступив в институт, Маня Вендель не утратила тяги к авантюрам и путешествиям, так что порою, сидя за трудами учёных неврологов и психиатров, позволяла себе украдкой вздохнуть мечтательно, замерев под голос диктора, сообщавшего обстановку в лагере Шмидта. Отец, сидевший тут же, в кресле, лениво косился на неё и говорил нетерпеливо:

- Что ворон считаешь? Учи сиди.

- А я, может быть, геологом всегда мечтала стать, - фыркала Манечка, - или лётчиком, - только чтобы позлить отца, но тот лишь отмахивался, не принимая её слов всерьёз:

- Учись!

Он и не знал, что больше всего на свете его дочь, которой он прочил карьеру врача-психиатра, хотела быть актрисой. Он не знал ни того, что со школьных уроков она сбегала в кино, где тратила деньги, сбережённые с завтраков, ни того, что она записалась в драмкружок, а окончив школу, пыталась поступить в Москве в театральный. Она же втайне от отца часами сидела перед зеркалом, пытаясь походить то, как в совсем старых фильмах, на Веру Холодную, то на Любовь Орлову, подбирала себе и образы как у зарубежных кинодив: Вивьен Ли, Грета Гарбо, Бригитта Хельм - и ещё многие, многие другие. Отец учил её медицинской терминологии, водил в своё психиатрическое отделение, показывал палаты, больных, препараты и инструменты, а ещё заставлял заучивать латинские слова. Именно латынь в своё время и отбила у неё всякое желание заниматься медициной, но и закрыла дорогу на подмостки, когда Маня решила поразить приёмную комиссию в театральном чтением Горация в оригинале. Правда, ещё она не умела танцевать. Так и получилось, что Марья Вендель стала психиатром.

А потом началась война.

В юности Марья Яковлевна любила болеть. Её увлекало не только разнообразие книг, которые она прочитывала, лёжа в постели, но и разнообразие лекарств и прочих средств лечения, применяемых, как правило, дедом. Пусть когда-то дед и был неврологом, но старость сделала своё, утянув его в суеверие и консерватизм в подходе ко многим насущным вопросам: чем больше он сгибался под гнётом прожитых лет, тем сильнее становилась его вера в заговоры, настои, отвары и молитвы. Он всё чаще вспоминал о пациенте, который не помнил ничего из случившегося с ним за последние десять лет и начисто забывал о происходившем более пяти минут назад. При всём при том именно у этого человека в закромах нашлась мазь по народному рецепту, которая практически за один раз избавила деда от радикулита, приступами мучавшего его около шести лет. В семье квалифицированных врачей, конечно, над дедом посмеивались, но только Манечка не спешила клеймить народную медицину лженаукой.

Что уж таить, но и родители, и товарищи во дворе, и одноклассники, и однокурсники - все считали Маню «странноватой», видя в ней лишь мечтательную девочку, в которой было что-то от мальчишки-романтика. Она жила в таком мирке, где благородные герои совершали подвиги ради красавиц, подобных тем, что на экране, а красавицы эти плели интриги, в которых замешаны их бесстрашные кавалеры, древние поверья и мировое правительство. И ведь даже война не тронула её наивной веры в такую прекрасную сказку, и известия о подвигах на линии фронта только лишь укрепили барьер между Манечкой и реальностью, где больше грязи, боли, крови и смерти. Тем больнее становились для неё удары судьбы - болезнь матери, смерть деда. Она очень тяжело переживала это - так тяжело, что отцу приходилось освобождать её от работы и отпаивать сильными успокоительными. А она подолгу лежала в постели в одной позе - ноги выпрямлены и руки, как у покойницы, сложены на груди - и тихонько всхлипывала, бездумно глядя в пустое пространство под потолком.

Отец, отпрашивая Маню, даже и не догадывался, что лучше всего её, практикующего психиатра, утешала работа. В беседах с больными, слушая их лишённые логики и смысла слова, она по-настоящему забывалась - и уже ни далёкие раскаты войны в голосах радиодикторов, ни отрешённый взгляд матери, откровенно уставшей от мук, не могли нарушить хрупкого покоя её нежных внутренних струн. Она умилялась своим пациентам, каждому по-отдельности, относилась к ним с трогательной заботой матери, прощала им абсолютно всё, успокаивала. И она чувствовала себя очень виноватой, понимая, что не может уделить достаточно времени каждому. Особенно это чувство усилилось, когда у неё начали появляться любимчики. Зато медперсонал сразу же подметил: молодая докторица Манечка замечательно находит общий язык с больными - даже ещё тогда, когда она не обладала достаточным опытом и была лишь практиканткой.

Марья Яковлева держала в руках пожелтевшую фотокарточку. Дряхлая бумага похрустывала под глянцевым слоем, из-под которого большими чёрными глазами смотрела на неё красивая комсомолка с аккуратными дужками бровей - как голливудская актриса. Такою была Манечка Вендель в далёком тридцать четвёртом году. Вот ещё фотографии с ней: она в белом халате и с тетрадью для конспектов в руках, она с подружкой Лёлей на первомайской демонстрации на фоне транспарантов, она на ВДНХ у фонтана «Дружба народов», в походе - сидит в палатке в обнимку с гитарой... Сохранились те фотографии, где она с мамой, с дедом, с мамой и папой; где папа в белом халате и в белой шапочке сидит в своём кабинете. Папу звали Яков Абрамович, маму - Александра Павловна. Сейчас они оба похоронены на городском кладбище, и единственной памятью о них, как и о молодости, остались лишь чёрно-белые фотоснимки. Марья Яковлевна по-старушечьи бережно хранила их в пыльном шкафу, изредка доставая, когда под вечер на неё обрушивалась волна ностальгии. Никому больше эти снимки интересны не были.

Лёля умерла два года назад.

Уже давно Марья Яковлевна переступила тот порог, когда болезнь уже не кажется благодатью божьей: в слякотную погоду её колени начало ломить, глаза стали видеть хуже, а спина порою не могла разогнуться. Несмотря на своё физическое нездоровье, Марья Яковлевна всё равно оставалась такой же улыбчивой и смешливой, какой была в молодости. Вокруг неё всё сразу же расцветало всеобщей всеобъемлющей эйфорией - за что её одинаково любили и коллеги, и пациенты, с которыми она работала до самого девяноста первого года. Среди своих пациентов, которых на языке предков она называла ни безумцами, ни помешанными, ни сумасшедшими, а «люфтменч» - что приближённо значило, верно, «не от мира сего» - она забывала о больных зубах, ноющих суставах, о высоких ценах и маленькой зарплате, несносно мизерной пенсии и плохом хлебе. Она даже не жалела, что стала именно психиатром, по настоянию отца, а не геологом или актрисой. Втайне она сама хотела сойти с ума, потому что, думалось ей, тогда бы жизнь стала несколько красочней и проще - душевнобольной не несёт за себя ответственности. С другой стороны, она обрекла бы близких на несносные тяготы, но всё равно сумасшедшие казались ей самыми счастливыми: им открывалось что-то, недоступное здоровым людям.

А близких никого не осталось...

Монотонное одиночество её квартиры разбавляло хрипение радиоприёмника в ночном эфире. Её мучила бессонница, и то время, когда не спится, она скрашивала тем, что смотрела, тяжко вздыхая, пропахшие пылью фотографии. С чёрно-белых изображений ей улыбалась молодость. Знакомые лица: родители, друзья, одноклассники, учителя, однокурсники...

В заглушаемой радио тишине послышался шорох. Марья Яковлевна нервически обернулась назад. В дряхлой руке подрагивала, играя яркими отсветами, чёрно-белая фотокарточка. Сердце в старой груди одичало колотилось- это ночью бывают моменты, когда любой шорох таит в себе смертельную опасность. И вот: в тёмном коридоре той квартиры, порога которой уже давно не переступали гости, чернел силуэт незнакомца. Тёплый свет с кухни нежно касался жёлтыми росчерками бледных худых коленок, тёмно-лиловых складок, чёрных изношенных туфель с квадратными носами и смятыми задниками.

- Что вы делаете в моей квартире? - преодолевая судорожно обрывистое дыхание, бросила Марья Яковлевна в темноту.

Её незваный ночной гость встал на плоский порожек кухни, подставляя электрическим лучам своё лицо. Это была тощая девочка-подросток пятнадцати или шестнадцати лет с тёмными в отблесках света волосами до плеч. Белая, как мрамор, кожа её казалась лишь тонкой мембраной, удерживающей всполохи пульсирующего света и холодные протуберанцы внутри её жил.

- Я пришла сказать, - начала незнакомка тихим голосом, - что я жива и со мной всё хорошо, - и на глазах её проступили слёзы, - мама...

Напуганная Марья Яковлевна не сводила с неё глаз, отмечая про себя, что девушка, должно быть, бредит, или бредит она сама.

- Прости, что так поздно, - продолжала та, - но так получилось, и я в этом очень сильно виновата.

Речь её для бреда была слишком осмысленной.

- Мне должно быть двадцать семь. По крайней мере, я родилась седьмого апреля шестьдесят пятого года. Меня зовут Нина Апрелева. Это же ты просила назвать меня Ниной? да, мама?..

Марья Яковлевна отвела взгляд. Ещё страшнее - по всему телу её выступила ледяная испарина - стало от того, что двадцать семь лет назад она действительно оставила в роддоме свою дочь. Девочка - первенец слишком старых родителей. На удивление всем, она родилась здоровой, но мать всё равно отказалась от неё, оправдываясь тем, что уже стара для того, чтобы растить детей. На самом деле, она боялась всего, что может помешать её работе. И она оставалась непреклонна, сколько бы муж не уговаривал её. Вскоре он ушёл. С тех пор Марье Вендель стало страшно возвращаться домой, потому что там по-настоящему чувствовалось пронизывающее насквозь одиночество.

Она ещё приписала в отказе: она просит, чтобы девочку назвали Ниной.

- Так вот, - вздохнула Нина, окончательно проходя в кухню и останавливаясь вплотную к Марье Яковлевне, - это я.

Марья Яковлевна закрыла лицо дряблыми руками, согнулась пополам, и старые плечи её затряслись в беззвучном плаче. Нина опустилась на колени рядом с нею, положила на спину свои холодные руки, приговаривая:

- Ты не рада мне, мама? Ты не хотела видеть меня? Извини, что я пришла, что так поздно...

Марья Яковлевна отняла руки от лица и поглядела на неё дрожащими в слезах глазами.

- Какая ты у меня красавица, - горько улыбнулась она, бережно касаясь её волос, её щёк, - как на отца похожа...

Лицо Нины озарила счастливая улыбка. Она крепко прижала свою старую мать к себе. По щеке скатывалась слеза.

Ах, как же долго я мечтала об этом!

- Как же ты вошла? Откуда у тебя ключ?

- Тому, кто умеет ходить сквозь пространство, не нужно никаких ключей, - таинственно улыбнулась Нина.

- А где ты была?

- Много где. Сначала в детдоме, потом в Интернате. После Интерната была везде.

- Где-нибудь работаешь?

Нина растерянно вздохнула, отрицательно тряхнув головой.

- Я путешествую.

- Как это понимать?

Нина взяла мать за запястье. Свободной рукой она провела по стене - и та искривилась, зыбко покачнулась, и по рисунку на обоях пробежала волна.

Теперь они очутились там, где от горизонта до горизонта под ярко-голубым полотнищем бездонного неба растянулись просторы верескового поля, и лишь где-то совсем далеко в мутной дымке синели очертания гор, сливаясь с громадами облаков в небе. С одной стороны поле пересекала насыпь железной дороги, по которой один раз в день проходил поезд, стуча по чугунным рельсам, но почти никогда не останавливался у позабытой станции. Между проводами, перетянувшими небо над насыпью, под облаками над полем, скользили чёрные ласточки. Рассекая воздух заострёнными крыльями, они то стремглав ныряли вниз, то, присвистывая, подлетали высоко вверх, теряясь в ясной синеве неба. По полю прокатывался медовый ветер, и багряный вереск качался и шумел - по бескрайнему полю, как по морю живой крови, прокатывались волны. С мерным гудом над ним кружили пчёлы - и, если присмотреться, видно было, как ворсинки у них на хрупких лапках перепачканы светло-жёлтой пыльцой.

Нина стояла чуть поодаль, по пояс в вереске. Чёрные волосы её рвались вслед ветру. Лёгким движением она убрала прядь за ухо, не сводя глаз с Марьи Яковлевны, затем наклонилась и перервала тугой стебель. Жёлтая пчела нависла над цветком в её руках.

- Что это за место? - спросила её Марья Яковлевна, подслеповатыми глазами вглядываясь вдаль, где темнел одинокий домишко.

- Ведьмино поле.

Прежде Нине Апрелевой уже доводилось здесь бывать - несколько раз, когда Сказочник заглядывал в этот мир. Из всех мест, которые они видели, вересковое поле особенно полюбилось ей - возможно, из-за мягких багрово-лиловых волн из края в край или из-за того, что вдалеке, совсем на горизонте, стоял маленький домик. В том доме - прекрасно знала Нина - жила Ведьма. Ведьма с верескового поля. Они со Сказочником часто входили в её дом и оказывались захваченными в отдельную вселенную колдовства, где правила вечно молодая Ведьма с пышной копной кучерявых чёрных волос, блестящим водопадом рассыпающихся по плечам, по статной спине, и с ярко-зелёными глазами. Она хранила необъятное вересковое поле, раскинувшееся на местах старого пожарища, и никому не позволяла касаться пены багряных цветов. Только Сказочнику и Нине однажды она дала разрешение: они могут приходить на поле и набирать сколько угодно вереска - он здесь обладал чудесными свойствами. Он был багряный, словно кровь, словно языки жадного пламени, что выжгло когда-то целый город и истлело алыми углями, вылизав землю дочерна. Всё было выжжено - от гор и до самого горизонта - пока сюда не пришла Грустная Ведьма, приведя за собою вереск.

Сказочник записал эту историю со слов Ведьмы, сложил записи в туго набитый портфель. Щёлкнули серебряные застёжки. Отблагодарив хозяйку, он встал со стула, распрощался, позвал Нину и ушёл, чтобы возвратиться позже. «Такие женщины, как Ведьма, никогда никого не отпускают до конца», - сделал он приписку на оборотной стороне того же листа, где записал историю о вересковом поле, вовсе не задумываясь о том, что эта грешная заметка вдруг может попасться на глаза его жене Море.

Нина вручила матери букет душистого вереска.

- Тебе нравится здесь?

В блестящей, как слой лака, оболочке желтоватых склер Марьи Яковлевны плавали отражения резвых ласточек. Из уголков её ласковых глаз расползались тонкие бороздки лучиков-морщинок - она улыбалась, сладко вдыхая медовый аромат поля.

- Очень.

Нина протянула ей руку, спрашивая:

- Заглянем к хозяйке?

Марья Яковлевна пожала плечами.

Медовый ветер всколыхнул дымку вереска, вспенившуюся над полем. Синее небо покачнулось, как вода, и Нина сделала шаг. Далёкий домик приблизился сразу на несколько метров - так, что стало возможным разглядеть рамы его окошек сквозь зыбкую пелену тумана. Ещё шаг - и дом ещё ближе. Марья Яковлевна заворожённая, как в абсансе, шла за дочерью под свист ласточек, ничего не говоря, и лишь вглядывалась в синеватую дымку вдали, сквозь которую всё чётче и чётче проступали очертания приближающегося домика - как будто это он двигался к ним навстречу.

Подойдя совсем близко, они увидели, что двери выходят на все четыре стороны. Двери расписные: звери, птицы, солнце и цветы. На крыше подрагивает чёрная стрелка флюгера. Под карнизами звенят десятки серебряных бубенцов, гроздьями подвешенные на пёстрые ленты.

Проносившийся сквозь них ветер вытягивал тонкие напевы древних народов.

Не успела Нина подняться на крыльцо, как дверь прямо перед ней отворилась, выпуская на ветер душный запах мясного бульона и травяных отваров. На пороге стояла престарелая женщина с растрёпанными сизовато-седыми волосами, мягко перебираемыми случайным дуновением слабого ветра. Она недолго постояла, вытирая руки о вышитый передник, - она вдумчиво рассматривала Нину, хмурила лоб и пыталась восстановить в памяти последний момент, когда видела её. Нина тоже не узнавала Ведьмы в седовласой незнакомке, изучала взглядом её наряд: просторная белая блузка с пышными рукавами, пёстрая юбка из разномастных лоскутов, расшитый крестом передник. Лишь тряпичный мешочек на пояске напоминал о костюме той, прошлой Ведьме с верескового поля, чьим чарам так беспечно поддался Топазовый Сказочник. От неё же остались блестящие зелёные глаза и длинные кучерявые волосы, истлевшие добела.

Переведя взгляд на Марью Яковлевну, Ведьма улыбнулась, словно смотрела на свою старую знакомую, и махнула рукой, приглашая войти в дом.

Внутри оказалось не так тесно, как могло бы показаться снаружи. Сквозные комнаты, которые они проходили, были залиты ярким светом, проникавшим в окна, и на стенах причудливо переплетались тени стульев, столов, шкафов и комодов, превращаясь в сады и леса в светящихся отблесках витражей. В бархатных складках портьер средь переливов притаились чёрные пятна теней. Череда комнат тянулась вдаль бесконечным коридором квадратных проёмов, и каждая из них была обставлена по-своему.

Вскоре они достигли кухни - единственного тесного помещения, утопшего в полумраке, и казавшегося ещё более тесным из-за нагромождения разномастных буфетов, комодов, столов, полок и шкафов. От дверного косяка до оконной рамы протянулась тонкая бечёвка, на которой были подвешены сушащиеся букетики трав. Здесь было душно: стены впитали жирный запах мясного навара, а от трав исходил душистый аромат полей и лесов. В углу белело платьице девочки, стоявшей на приставленном к комоду ящике. Ореол старой керосиновой лампы касался страниц раскрытой перед нею книги и фарфорового лица посаженной рядом куклы. По стенам подрагивали, словно живые, жёлто-красные блики.

Ведьма села за стол, покрытый льняной скатертью, сложила перед собой руки и предложила присесть Нине и Марье Яковлевне, затем обернулась к девочке. Та отложила книгу, аккуратно слезла на пол с ящика и исчезла, поглощённая темнотой. Марья Яковлевна задержала взгляд на том углу в заломленном круге ореола керосиновой лампой - ей показалось, будто кухня продолжается и за непроглядной темнотой, и за тусклым светом.

Нина бездумно разглядывала свои пальцы, сложенные замком. По белой коже скользили подрагивающие отблески лампы, предавая ещё больше контраста, и терявшие контур руки становились словно ненастоящими - как будто чёрно-красные рисунки из Книги Слёз отобразились здесь, в реальности. Красноватые блики подпрыгивали не от того, что в лампе на комоде подрагивал фитиль, а от того, что в полумраке слышалось человеческое дыхание. Она чувствовала, как в запястьях бьётся кровавый прибой отголосками верескового океана. Над самой головою тикали часы, и их ход в молчаливом полумраке становился всё медленней и медленней, с каждой отмеренной секундой всё сильнее врезаясь в самое нутро. Их механизм будет мучительно бесконечно замедляться, но никогда не остановится: стрелка движется сквозь время - а эхо от неё разносится сквозь слои и слои пространства, теряясь лишь в Междумирье.

Вот Междумирье и приняло Нину.

Ведьма коснулась её руки, чуть подавшись вперёд, и заглянула в лицо.

- Не ты потеряла время, а время потеряло тебя, - сказала она, - но это ещё не значит, что в эту самую минуту тебя никто не должен ждать.

Нина подняла на неё испуганные глаза, затем обратила вопросительный взгляд на мать.

- Полагаю, Марья Яковлевна не возражает, - ответила за ту Ведьма.

- Извини, но я совсем забыла, что мне надо кое-что сделать, - поспешила объяснить Нина. - Это очень важно, мама.

- Иди...

Нина обняла мать.

Так, в тёмной кухне остались Ведьма и Марья Яковлевна. Из темноты вышла девочка с подносом. В свете керосиновой лампы глянцевые бока фарфорового чайника краснели, желтели, рыжели - и он переставал быть белым заварочным чайничком, если и был белым заварочным чайничком. Скорее, как показалось Марье Яковлевне, он не имел определённого цвета сам по себе, но в перелетающих по стенам, лицам и его гладким стенкам бликах приобретал латунно-медный оттенок. Возможно, в этом мире существует иной цвет, непривычный глазу обычного человека, или солнечный спектр распадается здесь совсем по-другому.

- Спасибо, Лавандушка, - улыбнулась Ведьма, и по лицу её от уголков губ расползлись добрые лучики тонких складок.

Она сняла с подноса чайник и три чашки. Девочка поставила сахарницу и вопросительно воззрилась на седую Ведьму:

- Можно, я тоже попью с вами чаю?

- Да, конечно, - отозвалась та. - Садись рядом и бери чашку.

- А как же Нина? - спросила девочка.

- У неё дела, - отозвалась Марья Яковлевна. - Она ушла.

Девочка посмотрела на неё зелёными, как сочная трава, глазами - что отголоски глаз самой Ведьмы с верескового поля. Ведьма тем временем разливала чай. Из носика чайничка бежали, переплетаясь, тончайшие струйки, в которых путались бело-жёлтые отблески света, и нежно полукругом растекались по фарфоровым стенкам чашек. Прозрачный пар тепло пах травами: в нём угадывались нотки мяты, вербены и аптечной ромашки.

- Это моя внучка, - между тем говорила Ведьма о зеленоглазой девочке, - Лаванда. Пока мать работает, она живёт у меня.

Лаванда уселась на высокий деревянный стул с резной спинкой, подтянула к себе чашку и подула, сдвинув белёсый налёт на покачнувшейся золотистой поверхности. Вверх взметнулись, завиваясь, густые клубы пара. В нём хлопнули быстрые крылья - и под потолок подлетела желтогрудая синица.

- Я тоже ведьма, - обратилась Лаванда к Марье Яковлевне, не скрывая хвастливой улыбки.

Её бабушка покачала головой.

- Сейчас не время колдовать.

Она повернулась к окну за спиной и отбросила занавешивающую его серую тряпицу, поднимая вверх столп пыли, распахнула форточку. Синица выпорхнула наружу. Там, за стеклом, ветер звенел в колокольчиках и перешёптывался в вереске, а в синеве неба падали и вновь взмывали ввысь чёрные ласточки. Нина говорит, это её любимое место из всех, где она была когда-либо.

Отпив тёплый глоток чая, Ведьма облизнула тонкие старушечьи губы и зелёными глазами из-под поредевших светлых ресниц взглянула на Марью Яковлевну, собираясь заговорить. Марья Яковлевна поставила чашку с недопитым чаем перед собой на стол, готовая к чему-то серьёзному. Лаванда тоже замерла. Только пристальный взгляд глаз её двигался то с бабушки к их гостье, то от неё возвращался снова на бабушку. Повисло выжидающее молчание, в котором лишь звенели колокольчики - те, что гроздьями подвешены на карнизе. Внимательным взглядом Ведьма изучала лицо Марьи Яковлевны в свете солнца, проникавшем из окна. Между ними над столом искрилось облако медленных пылинок. С льняной скатерти соскальзывали красноватые блики керосиновой лампы, вымещенные напором солнечных лучей. Ведьма смотрела на сидящую перед собой старушонку, но ей виделось сначала лицо юной девушки, стремительно приобретавшее всё более и более зрелые черты. Ведьма вглядывалась, пытаясь увидеть, где затесался тот отпечаток, характерный людям из маленького Сада, принюхивалась, но не чуяла ничего, кроме запахов чая и букетиков трав, развешанных на бечёвке.

Не добившись ответа в сущности гостьи, Ведьма положила на стол обе руки и закрыла глаза. Она первой решилась нарушить молчание, попросив Марью Яковлевну дать ей руку.

Лаванда наблюдала с интересом.

- А теперь, - продолжила Ведьма, ощупав её пальцы и запястья, - постарайтесь представить лицо своего мужа, Нининого отца.

Марья Яковлевна закрыла глаза, чтобы мысленным взором увидеть на обратной стороне своих век неотчётливое поначалу лицо Петра. Она представляла его совсем не таким, каким он был запечатлён на всех фотографиях, а таким, каким она видела в тот день, когда он ушёл: высокий лоб избороздили продолговатые морщины из-за того, что он был хмур, губы плотно сжались, сдерживая все те слова, которые он не мог высказать до самого конца. Он лишь поправил съехавшие по переносице очки. Манечка - он тоже так называл её - смотрела, как он удаляется, до последнего не решаясь отпустить его. Потом она плакала ночами в подушку, чувствуя рядом с собой его запах, и всё ждала, когда он придёт.

Он не приходил.

Теперь он вновь вернулся, чтобы также стремительно удаляться - по венам с кровью, от сердца к кончикам пальцев он утекал теплом, которое давно не тревожило его Манечку. Лишь сейчас она вспомнила, сколько ещё нежности не успела дать ему.

Ведьма отпустила её руки.

- Я так и знала! - и в тоне её словно играла досада.

Марья Яковлевна открыла глаза.

- Что - знали?

- Ваша дочь, - отозвалась Ведьма, - она даже не полукровка. Вы оба - люди, а она даже не случайный ночной ходок, - и попыталась объяснить, поймав недоумевающий взгляд:

- Обычные люди, как правило, не умеют ходить сквозь пространство. Иногда, правда, совершенно случайно пересекают грани. А так, для этого в них должна быть смешана кровь хотя бы двух разных миров. Но Нина, как выяснилось, не из таких: в ней нет крови пришлых. Ваша дочь уникальная - одна на тысячи и тысячи реальностей!

- Просто природа, - загадочно улыбнулась Марья Яковлевна, отпивая из чашки почти что остывший чай, - умеет компенсировать, - потому что теперь она хорошо знала, чего стоило Нине стать тем, что она есть...

y Mk