Глава 36. Диссонанс
Горячие струи обрушились на сутулые плечи. Намокшие волосы отяжелели. Вокруг клубился влажный пар. Таня подставила лицо мягкой воде. Струи скатывались вниз, нежно касаясь её тела, и каплями падали в мыльные потоки на кафеле, заворачивались тонким смерчем у слива. Приятно было смыть с себя все те странные дни, окатившись тёплой водой, подставить горячим потокам голову. Кожа пропиталась водой, раскраснелась, и там, где кожи касался холодный воздух, проступали мурашки.
Надрывный крик из глубины здания перебил шёпот воды. Халамидница замерла, обхватив мокрые плечи обеими руками, и огляделась. Она была похожа на всполошённую пичугу, так крутя головой, - на воробья. Она слышала, как кричит за стенами Наденька, в чьих волосах запутались осколки холодного сна и застят реальность, как вода шумит в металлических артериях простенков, как тикают часы в коридоре...
Лёжа в лазарете, Наденька чувствовала, будто огромная птица в её груди машет широкими крылами, заставляя её выкашлять этот надрывный вопль. Халамиднице тени нашептали - но и она не должна была, не могла ничего поделать. Ей оставалось только переживать. Тени и вода в переплетениях труб зашептали наперебой: забудь, забудь, забудь, забудь... Вот и не было ничего, никто не кричал. Она перекрыла вентили. Теперь надо вытереться насухо и высушить волосы.
У Наденькиной койки сидел Лёша. Глаза его были преисполнены безмерной грусти. Он поглаживал нежные Наденькины волосы, а она лишь всхлипывала, давясь толчками сдавленного дыхания.
Нет, она не признавала и его...
За дверью, в своём скромном кабинете, Толоконников склонился над дрожащей ладонью Блохи, упорно пытаясь за запястье удержать его руку неподвижно. Блоха пищал еле слышно, тщетно пытаясь высвободиться, расслабить тёплые и гладкие изнутри пальцы Дяди Феди. С похолодевшим животом, пока спирт жжёт рану, он ожидал резкую боль от тонкого лезвия, ожидал, как отвратительно пахнущий гной просочится наружу.
Это Веста, в буквальном смысле, за руку отвела его в медпункт и теперь наблюдала за ним. Хоть и слёзы наворачиваются на глаза от боли, Блоха не должен плакать перед нею. Не должен. В носу как будто гуляет ветер. Он не заплачет. Ресницы тяжелеют от нависших на них солёных капель. Нет. Внутри разверзается серая пустота под слёзы... Ася тут же бросилась к нему, как к малому ребёнку, приобняла за плечи, приминая растянутый свитер. От этого стало только хуже - Блоха почувствовал стыд. Ему стало стыдно перед Дядей Федей, и слёзы полились ещё сильнее, но доктор не отрывал взгляда от медленно просачивающегося из надреза густого желтоватого гноя.
Больно. Стыдно. Унизительно. Теперь Блоха ещё сильнее плакал из-за того, что чувствовал себя слишком глупо - совсем как ребёнок.
Закончив, Толоконников ещё раз протёр ладонь Блохи спиртом и туго перетянул болевшую кисть бинтом. Они не слышали Наденькиного крика, как будто находились в другом измерении и были отделены от неё слоями и слоями пространства. И, отпустив Блоху и Весту из своего кабинета, Толоконников поднялся со стула, вымыл руки и пошёл в лазарет проведать Надю.
У постели её сидел златокудрый юноша в красном трико. Незнакомец, когда Толоконников в исступлении остановился на пороге, обратил на него синие, как небо, как вода в Заводи, безмерно грустные глаза, в которых читалось осуждение. Здесь, возле Наденьки, было видно, как они похожи - что брат с сестрой. Наденька - Ариадна - была старшей дочерью угрюмой Мышки, серой горничной тётушки Анемоны. В детстве она играла с тенями-хранителями. Теперь ничего не помнила.
- Вы, - выдохнул юноша, словно был готов плюнуть в лицо Толоконникову, - почему вы не пришли раньше? Вы не слышали, как она кричала?!
- Не-ет, - протянул Толоконников, опешив.
Он стоял у порога, не решаясь ступить и шагу. В этих стенах - чувствовал он - начиналось его furorem. Как обострившимся слухом, он слышал, словно стены вздыхают, порастая ветвями трещин, в трубах безумно хохочет вода, и часы с маятником звенят сквозь время. Постукивает их мерный ход, поднимая забытые тени и извлекая из прошлого вереницы смутных образов и звуков. Среди них нет никакого надрывного крика. Он забракован, выброшен - потому что входит в диссонанс со всей остальной медленной гладью.
Что происходит? Он и вправду сходит с ума? Стены трескаются, обнажая свои сокровенные тайны. В этих стенах - за арматурой и бетоном - затаились прозрачные, вздрагивающие стены, какие, кажется, были во сне. В них не было дверей.
Так, получается, и теряют рассудок...
- Где Оксана? - слабым голосом, потревожившим спокойствие пространства, спросила Надя, озираясь по сторонам, как будто бы искала свою несчастную подругу.
Таня завернулась сухим полотенцем и, осторожно, ступая, пошла по мокрому скользкому кафелю сквозь разбухший туман горячего пара. С тонких слипшихся прядей, пропахших мылом, стекала вода, повисая дрожащими крупинками капель на кончиках. Все мышцы расслаблены. Хотелось скорее добраться до спальни, упасть на кровать и уснуть.
В спальне пусто. Четыре заправленных кровати. Скоро Надя вернётся сюда.