Заводь. Люфтменч

Указательный палец исколот острием вязальной спицы. Побаливает. Каждый укол, каждая петля - воспоминание. Потянуть за конец, распустить петли - и убежит всё по нитке в небытие: и молчаливая девочка с двумя баночками краски, и красно-чёрные страницы в Книге Снов, и рыжие косы, и волчья тоска в глазах... Тогда он останется совсем один и как будто голый под ледяной вьюгой, без памяти, без прошлого и без будущего.

Когда-то, будучи мальчишкой, он разгребал записки Егора Татищева. Легенды незримо парили по Интернату и были пойманы, как жар-птицы, за хвост. Они стали памятью на бумаге, отображением того загадочного места в Городе, которое зиждется на воспоминаниях. Чтобы вести свой собственный Дневник, он внимательно вчитывался в те корявые, разорванные слова - и запоминал.

Петли вздрагивают и исчезают.

Он учил вязать девочку, у которой были длинные рыжие волосы. Она плакала, когда не получалось, в отчаянии отбрасывала спицы, но он всё равно терпеливо и настойчиво вкладывал спицы ей в руки, всё приговаривая, что «тяжело в учении»...

Нить тянется всё длиннее и длиннее.

Девочка с рыжими волосами и по-звериному тоскливыми глазами стеснённо прятала тощие предплечья под пышными рукавами белой блузки, чтобы никто не увидел бледных полос шрамов. Об этих шрамах знали только она, он и их подруга, которая не могла никому ни о чём рассказать, просто потому что не хотела. Она рисовала эти шрамы на бумаге, но её рисунков почти никто не должен был видеть. Так и жили они трое. Он ведь знал, откуда переплетения бледных рубцов.

Петельки дрожат, корчатся конвульсивно и исчезают.

Маленькая девочка съёжилась на земле, запутавшись в змеистых рыжих прядях, закрыла лицо руками и рыдала. Над нею вились ополоумевшие, опьянённые беззащитностью жертвы и запахом человечьей крови собаки.

Кровь на траве, на сухих половицах рыльца, в волосах, на руках. Она, наверное, совсем уже не чувствовала боли, потому что было слишком больно. Она даже не кричала, потому что захлёбывалась в крови, смешавшейся со слезами, сдавленно проглатывала эту особенно горькую смесь и судорожно кашляла - или смеялась.

Всё уходит...

Всё уходит - и только память остаётся. Неосязаемая, порою искажённая - она теперь последняя ценность, которую надо нести через всю жизнь. Можно остаться без крова, без одежды, без денег, но всё равно страшнее будет остаться без памяти - последнего, что может согреть. У людей так: сколько бы светло ни было будущее, раньше было лучше. Будущее мутно, будущего пока ещё нет - а прошлое уже было. И не вернётся никогда. По нему принято скорбеть, как скорбят по покойнику, когда о крышку гроба ударяются комья земли, а над сырой ямой застывает поминальный плач.

Его прошлое было молчаливо и у него были глаза, взглядом разрывающие душу. Там кому-то было больно, кто-то видел изогнутые мосты радуг, а он - запечатлевал всё в тянущихся по бумаге дорожках чернильных строчек.

И ведь в детстве всё было как-то по-особенному ярко: небо, глядевшее на своё отражение в лужах, осколки льдинок в синей Заводи, палевый покров травы на земле и скрипучие красные качели, на которых отличный подвес для того, чтобы делать «солнышко». Сквозь белёсые завитки дыма из-за угла на младших поглядывали старшеклассники - кто с улыбкой, кто раздражённо. Весна звенела в капели и искрилась тонкими ломаными ручейками, за чьими струями следом бежали белые кораблики, подгоняемые палками. Среди них были и совершенно крохотные - из ореховой скорлупки и со спичкой вместо мачты. Но на бумажных корабликах можно написать своё самое заветное желание, которое обязательно исполнит добрая Речная Фея, когда ручеёк впадёт в Заводь. Речная Фея спит всю зиму, а весной с хрустом и грохотом ломает лёд и идёт в Город исполнять желания детей. Только сначала, конечно же, она исполняет желания интернатских - потому что сама вышла из-за зелёного забора, когда на нём ещё не было ни слова про Апрелево. Её никто не видел, но некоторые считали, как будто бы у неё настоящие зелёные волосы и голубые-голубые глаза - что это весеннее небо.

- Мне одна девочка из другого класса сказала, что Речная Фея любит, когда ей дарят бусинки, - рассказывала Надя, опуская маленький кораблик из тетрадного листа в воду. - Если ей бусинку подарить, то желание быстрей исполнится.

На бумажной корме поблёскивала гранями изящная чёрная бусина. Она укатилась в коридор, когда у какой-то старшеклассницы на лестнице рассыпались бусы. Надя подобрала её специально, чтобы отдать Речной Фее.

- А что ты загадала? - поинтересовался Лёша.

- Учиться на одни «пятёрки»!

Бумажный киль размок, растеклись голубые линейки и нахохлились чернильные буквы. Влажные пятна росли, размягчая бумагу, и маленький кораблик уходил под воду - это, безусловно, Речная Фея согласилась исполнить Наденькино желание, потому что ей очень понравилась эта чёрная бусина.

В воздухе витал запах тающих снегов, набухающих почек и жухлой травы. За забором неугомонно чирикала невидимая птаха, вторя капели. Ясное солнце согревает землю, блестит в вешней влаге и переливается золотистыми бликами в тугих Наденькиных косичках, смеётся весёлыми искорками у неё в глазах. У Наденьки глаза голубые, как чистое весеннее небо - океан лазоревого света. Такие глаза, говорят, у самой Речной Феи.

Весной Речная Фея просыпается и бродит по Городу...

Чуть поодаль, усадив пластиковую куклу на твёрдый комок снега, серый по краям, грустная Тата ковырялась палочкой в земле. Земля, размягчавшаяся после зимы, впитывала холодную воду и сверху почавкивала грязью. От скуки Тата перемешивала эту грязь палкой в маленькой ямочке и вздыхала: Надя не играет с ней, она с Лёшей пишет свои желания Речной Фее. Тате же остаётся скучать...

Внезапно она подскочила, схватила куклу и побежала к серому зданию, на ходу расстёгивая пальтишко. Влетев в раздевалку, она резко остановилась: над столом вахтёра в рамочке за стеклом висел бессменный рисунок, подписанный именем той самой Нины Апрелевой. «Вот это совпадение, подумала Тата, до конца ещё ничего не понимая, - Нина Апрелева, апрель...» За тонким отсвечивающим стеклом на шероховатой бумаге изображена девушка с длинными зелёными волосами, выходящая из воды. Длинное платье её как будто тоже было водой, покачивавшейся прозрачными складками-волнами. «Речная Фея» - было напечатано на пожелтевшем кусочке бумаги в углу рамки под именем Нины. Тата заворожённо разглядывала каждую любовно прорисованную травинку, каждую зелёную прядку на рисунке, как будто хотела запомнить Речную Фею, чтобы потом узнать её в толпе и лично в руки отдать бумажный кораблик со своим желанием: «Чтобы Надя дружила только со мной». Ещё она отдаст Фее все свои бусинки - лишь бы это желание скорее исполнилось!

- Колокольцева! - раздалось у неё за спиной.

Она обернулась и в ужасе отпрянула назад: кроме неё в раздевалке оказались ещё трое - Карпец и Стасик во главе со Шпагиным.

- Что это ты тут? Надька играть не зовёт? - ехидно спросил последний.

- Отстань! - отчаянно выкрикнула Тата, а на глазах наворачивались предательские слёзы.

- Ой, ну давай, разревись! - засмеялся Карпец.

Он смеялся как-то ненормально звонко и пискляво, а жёсткие волосы у него были коротко подстрижены и смешно торчали во все стороны. За такие волосы его и прозвали Ежом. Ему не нравилось, конечно же, как и Стасику, наверное, не нравилось называться Очкозавром из-за больших очков. Никто их имён-то сразу вспомнить не мог - всё только Ёжик и Очкозавр. Самое обидное, что сначала Стасика называли Профессором - всё за те же очки, - но так Шпагину не понравилось. Тогда он окончательно стал всего лишь Очкозавром и часто жаловался Ежу: хорошо быть д'Артаньяном. Кто тогда мог знать, что однажды Карпец отпустит патлы, Стасик снимет очки, а их д'Артаньяна за глаза будут звать Хромым?

- Ну, давай, давай, - подначивали они, - разревись!

Как загнанный в угол зверёк, Тата беспомощно озиралась по сторонам осоловевшими глазами, закусив губу. Какая-то пасмурная эта весна - как и всё то, что было до и, наверное, будет после. Её травили и будут травить; над её слезами смеялись - и будут смеяться. Ничего не изменится, ничего не пройдёт: обиды, одиночество и отчаяние. Всё будет так и только так.

А этих троих Тата очень боялась, особенно сейчас - когда смогла вырваться и бежала, шлёпая по скользкому кафелю, а всё внутри дрожало, и вслед доносилось звонкое улюлюканье. Всё перед глазами застил тяжёлый слёзный туман. Она поскользнулась, растянулась на холодном кафеле, пробитая резкой болью в коленках. А вот и эти трое настигли её, начали скакать - как в ритуальном танце - и хохотали, выли, гоготали в восторге. Боясь подняться, Тата лишь съёжилась, подогнула к животу отяжелевшие от боли коленки и закрыла лицо руками, как будто сейчас её будут бить. На самом же деле, эти трое лишь продолжали скакать над нею, всё так же радостно улюлюкая - издеваются. А время всё равно замерло, как будто бы и вправду пустота была за грудиной.

В следующий момент - как будто из жизни вырезали какие-то кадры - Тата уже сидела на корточках у стены и никак не могла отойти от дрожи и слёз. Над нею стояла Марина Николаевна, сосредоточенно глядя и словно ожидая чего-то. Нет, определённо - она ждала, когда Тата наконец успокоится и посмотрит на неё, объяснит, что тут всё-таки произошло. Марина Николаевна устала, ужасно устала ото всех этих глупых детских проблем и разборок - потому, что детей было слишком много, со всеми что-то случалось, а она была одна. Даже если она и не одна - детей больше. За ними за всеми надо успеть, всех выслушать и со всеми разобраться, взамен не получая практически ничего.

Есть хочется. Пустой желудок залит чаем - и чай безнадёжно бултыхается, всё только обнажая голод. Сейчас бы в столовую зайти перекусить. На учительском столе всё куда съедобнее, чем у воспитанников. Сейчас бы поесть как получше - да надо выслушивать жалобы этой сопливой малолетки, но сначала ещё дождаться бы, когда она икать перестанет и слёзы утрёт. В животе всё урчит предательски, пустота распирает...