Заводь. Люфтменч

Тем вечером, когда на небе уже затягивались последние кровоточащие раны заката, тётушка Море распрощалась с тётушкой Анемоной и направилась к своему дому. Сад затянуло белым туманом, обдувало стылым ветром. Было тихо-тихо. Даже птицы молчали. Море освещала себе дорогу фонарём, в колбе которого колыхалось слабое пламя, доедая последние капли масла в фитиле. Под ногами тусклым лучом текла песчаная река. Тётушка Море чувствовала, как ночь пробуждает в ней глупый детский страх чего-то, что скрывает темнота. Она бы ускорила шаг, поспешила домой, но сначала ей всё-таки надо было найти садовничий дом.

В темноте послышался писклявый скрежет, пронзающий и туго стягивающий слух. Море замерла, не в силах сделать и шаг сквозь обезумевшее, взмыленное сердцебиение. Должно быть, это древний демон пробудился и рыщет теперь, ведёт охоту на грешные души: ночь приносит с собою чистилище.

На дорогу вышел кто-то, толкая перед собой скрипучую тачку. К рукоятке тачки на шесте был подвешен фонарь, который покачивался в такт скрипу колёс. Тусклые отсветы в замешательстве скакали по юному лицу, затенённому наполовину свисающими полями большой соломенной шляпы. Тётя Море облегчённо вздохнула, узнав в ночном прохожем молодого садовника Юса - вот и не придётся блуждать в темноте, ища садовничий дом. На ловца и зверь бежит.

- Здравствуй, Юс, - поздоровалась она ласково. - Я как раз хотела тебя найти.

Юс опустил тачку.

- Вот это да! - хохотнул он. - Чего меня искать-то?

- В палисаднике поработать надо. Одна никак не справлюсь, а Пересмешник - тот ещё лентяй.

- И когда мне к вам приходить?

- С утра.

Юс призадумался.

- С утра я буду занят, тёть Море: надо здесь ещё клумбы прополоть... Освобожусь я, получается, только к обеду.

- Тогда приходи после обеда, - согласилась тётя Море и ушла в темноту, унося корзиночку с пряжей и мысли о том, что скоро всё будет совершенно по-иному.

На следующий же день к обеду с Туманного мыса спустился Юс, недовольный густой белой поволокой, как ватное море, обрушившейся на скалы. Неся под мышкой тяжёлый этюдник, в котором гремели графитные карандаши, Юс шёл по еле заметной тропинке в сосновом бору, вдыхал до обжигающего свежий воздух, пропитанный озоном, и с сожалением думал о том, что туман здесь слишком редко рассеивается, но когда сквозь белизну всё же проступают очертания Сада, он никак не может их запечатлеть, потому как они тут же скрываются. Как было бы прекрасно найти ещё какое-нибудь высокое место, откуда можно разглядеть весь Сад от края до края, чтобы не мешал никакой туман...

Но всё же, стоило поспешить: тётя Море ждёт. Он оставил этюдник в садовничьем доме, оделся в простую рубаху и взял тачку с инвентарём. Старый садовник, подкручивая усы, спросил, куда это он - и Юс ответил, что идёт к тётушке Море помогать ей с клумбами. Каково же было его удивление, когда она велела вернуться, оставить инструменты, одеться прилично, и вместе с нею и Пересмешником они отправились на ослах на Хутор Мастеров.

Садовник Юс часто слышал об этих местах: оттуда пошёл весь род садовников из дома тётушки Анемоны. Оттуда же были и парикмахеры, и булочники. Туда ходил Коробейник с товарищами обменивать серебро на всё, что угодно: мука, молоко, пряжа, отрезы, мебель, домашняя утварь. Иногда оттуда приходили каменщики, плотники и печники - но только если кому-то надо было построить дом или сложить печь. Остальные Мастера не появлялись в Саду и были безымянными невидимками, дававшими Коробейнику и его товарищам многое из того, что те сбывали в Саду.

Чтобы попасть на Хутор Мастеров, пришлось проехать насквозь весь Сад и выйти к широкой реке. Когда небо позолотили сонные лучи, путники остановились у старого деревянного моста. Тётя Море распорядилась оставить ослов привязанными и смело ступила на шаткие серые доски. Юс пошёл за нею, и только Пересмешник всё мешкал на берегу.

- Ты чего не идёшь? - крикнула ему Море, останавливаясь на мосту.

Пересмешник застенчиво отвёл глаза. Он видел, как шатались доски под ногами, когда его спутники переходили мост, дрожал пугливо.

- Давай-давай! - засмеялся Юс. - Не бойся!

Пересмешник огляделся, поглядел на мост. Доски шатки. Река глубока. Если он ступит на мост, голова закружится. Страшно будет. Сейчас страшно. Надо, конечно, себя перебороть - но слишком уж глубока речка и мостик хлипок.

Секунды тянулись медленно...

Юс не вытерпел. Решительным шагом он направился по скрипучему мосту обратно, схватил Пересмешника за руку и, как малого ребёнка, потащил через реку. Пересмешник чувствовал, как на лбу выступает холодная испарина, исступлённо разглядывал здоровенную смуглую руку, сжавшую его запястье: земля впиталась в кожу, забилась под ногти. От руки этой, кажется, и пахло почвой, травой - жизнью. Пересмешник представил, как эти смуглые пальцы впиваются в тёплую влажную землю, сминают остывающие комки, распутывают тонкие бледные, никогда не видевшие света, корешки. В земле - под слоями дёрна, мягкого перегноя, песка и камней - свой таинственный мир. Туда не проникнуть Топазовому Сказочнику, но молодой садовник Юс был ближе всех к нему.

Вот и не заметил - мост остался позади. Впереди раскинулись зелёным полотном просторы лугов, вдали рыжели черепичные крыши, а надо всем возвышалось три стройных башни.

- Эй, перереченцы! - крикнул кто-то. - Рано вы как-то пришли...

Через луг к трём путникам бежала девица в узорчатой косынке. Мастерица. Коробейник рассказывал, что Мастера называют людей из Сада перереченцами, а их серебро - переречками. А на груди у молодой мастерицы блестело искусное колье из мелкого речного жемчуга, украшенное круглыми подвесками из монеток.

Она подбежала и остановилась удивлённо глядя. Она не узнавала среди них ни Коробейника, ни кого-нибудь ещё знакомого. Была лишь синеглазая женщина в очках в золотистой оправе, забавный юноша с порозовевшими от смущения щеками и здоровяк с добродушным лицом.

- Как тебя зовут? - спросила женщина.

В этих краях матери сами давали имена свои детям. Коробейник и его товарищи, хорошо знакомые с бытом Мастеров, рассказывали, что девочки здесь носят имена цветов, а мальчиков нарекают либо по лучшим качествам, которые им сулят, либо по ремеслу.

- Лилия.

- Что ж, - улыбнулась тётушка Море, - мастерица Лилия, далеко до Хутора?

- А зачем вам на Хутор? - насторожилась Лилия, разглядывая её костюм и не узнавая в нём руки, приложенной хотя бы одним из известных портных.

- Посмотреть, как мастера живут. Пора с пустого обмена на дружбу переходить.

- Ну, - замялась Лилия, полагая, - так уж и быть, я вас провожу.

Зазвенели глухие колокольца. Топча траву, по лугу поплелось ленивое стадо тонконогих коров. От них пахло силосом и навозом. Сзади пошла Лилия с хлыстом и расшитой котомкой на плече - мастерица Лилия со двора скотников, дочь скотника Храброго.

- А что там за башни впереди? - поинтересовался Юс.

- Башни? - переспросила мастерица Лилия, - да это силосная, водокачка и башня каменщика, - поочерёдно указывая хлыстом на каждую. - Вот те две мы используем, а башня каменщика уже долго без дела стоит.

- Правда? - оживился Юс.

- Ну, правда. А что с ней делать-то?

Нижнюю челюсть резко сковала немота внезапного стеснения. Юс пожал плечами, глядя на то, как коровьи копыта топчут хрупкие стебли травы, луговые васильки и жёлтые россыпи лютиков. Под землёй они все вплетали корни свои в единую сеть, их было не различить. Над землёй их красоту затаптывали чьи-то ноги. И только Юс знал, какие у васильков соцветия, какие у лютиков стебли, и с хирургической точностью мог перенести на бумагу живой цветок.

А ещё Юс мечтал попасть на самое высокое место в Гортусе, чтобы оттуда можно было объять взором весь мир...

Когда они пришли на Хутор, уже совсем смеркалось. Молодая мастерица Лилия привела их в дом, где жила с матушкой, батюшкой, дедушкой, тремя сёстрами и пятью братьями, и усадила за большой дубовый стол. Им поставили тарелки, дали ложки и положили горячего мясного рагу с гречкой. Пока проголодавшиеся с длинной дороги Юс и Пересмешник с аппетитом уплетали ужин, тётя Море рассматривала мебель, посуду - всё убранство столовой - и видела, что самое лучшее Мастера оставляют себе. В Саду же, откуда она пришла, не убирали так богато комнат, но убирали со вкусом, не готовили настолько сытных блюд, но приготовленное подавали к столу красиво.

Справедливо, должно быть, Мастера оставляли самые лучшие плоды собственного труда, но Коробейник говорил, что Мастерам неведома грамота, потому как заперта в Саду, и все песни, сказки и предания они передают, как птицы передают птенцам пищу, из уст в уста. Они уверяют, что им не нужно знать букв, потому что у них нет времени на буквы: они всегда работают. Скотникам, плотникам, кузнецам и каменщикам не нужно знать грамоты, когда есть поставленные Коробейником и его товарищами писари. Писари заносят в свои книги, кто сколько добра принёс и сколько серебра получит - а больше ничего и не надо.

Море отставила пустую тарелку, поблагодарила хозяев и вынула из холщовой торбы, с которой пришла, две детских книги с цветными картинками. Дети, что были в семье самые младшие, с интересом поглядели на книги. Тётушка Море с доброй улыбкой начала показывать им цветные картинки, обещая почитать перед сном сказку из этих книг.

- Это сказки из другого мира, - сказала она, - и там очень многое не как у нас, но и ремёсла, и слова, и грамота к нам пришли именно оттуда.

- Откуда вы это знаете, добрая тётушка? - спросили дети.

- Так написано в умных книгах.

Когда же дети легли в кроватки, тётя Море пришла к ним в спальню, села на край постели, как когда-то присаживалась на край постели к сыну, и раскрыла на коленях книгу. Дети подползли к ней и, сев рядом, стали зачарованно слушать незнакомую сказку о красавице из башни. Тётушка Море читала тихо, неторопливо, а за тонкой стеной засыпал утомившийся Юс и тоже слышал о том, как прекрасная Рапунцель спускала с башни свои длинные волосы принцу, чтобы тот забрался к ней. В бредовой сонливой неге Юс думал о пустой башне каменщика, смешивая сказку с былью, а быль - с легендой, рассказанной молодой мастерицей. В его зыбком сне каменщик строил башню, чтоб завоевать сердце любимой, но сорвался с высоты вниз и разбился насмерть, и теперь там томилась красавица с длинными золотыми косами. Он бредил, он был одержим, он влюбился в высокую башню. Он хотел подняться на самую вершину и объять взглядом весь мир, оказавшийся вдруг таким большим и многоликим.

Тётя Море закрыла книгу. Дети улеглись в постельках. По-матерински заботливо и нежно она поправила им одеяльца и поцеловала каждого в лоб, с тонкой горечью вспоминая те времена, когда целовала в лоб своего маленького сына. Погасив в спаленке свет, она хотела уйти, но маленький мальчишка - самый внимательный и самый сообразительный - спросил:

- Почему вы уходите, если сказка ещё не рассказана?

- Чтобы потом ты дочитал её, - ответила Море с умильной улыбкой.

- Я же не умею читать, - возразил удивлённый мальчик.

- Не переживай, мы обязательно научим. Мы всех Мастеров научим читать, потому что всё должно быть по справедливости: вы делитесь с нами вещами и едой, а мы поделимся знаниями.

- А деда говорит, что нам не нужно уметь читать и писать, потому что для этого нам поставили Писаря.

- Но один только Писарь не может читать и писать всё и для всех.

- А вы?

- Вдвоём у нас тоже ничего не выйдет. К тому же, иногда бывают такие вещи, которые нельзя давать читать чужим людям, ведь то, что там написано, можно знать только тебе.

- Что это за вещи такие? - поинтересовался мальчик.

- Письма или дневники, например. То, что написано в письмах, могут знать только те, кто их пишет друг другу. А то, что написано в дневнике, можешь знать только ты сам, потому что там можно писать всё, что ты думаешь: свои секретики, на кого ты обиделся, кто тебе нравится...

Наутро же скотников дом пробудился, только неба коснулась заря. Тётя Море угостила хозяев шоколадным пирогом, который, как признавали в Саду, пекла лучше всех, и потом отправила Юса и Пересмешника по Хутору, чтобы они помогали всем, кого встретят. Хозяевам она рассказала о том, как европейцы - люди из иного мира, которые и построили Асклепиев замок, - впервые попробовали какао, взяла какую-то книжку и ушла на улицу к детям.

Вместе с Юсом и Пересмешником увязалась мастерица Лилия, оставив выгон на одного из младших братьев. Молодые люди и не возражали: им нужен был проводник. Втроём они ходили по дворам, по полям, брали работу и не брали серебра. Сгибая спину над грядками и на полях, Юс всё поглядывал в сторону высокой каменщиковой башни и представлял, как поднимается высоко и сверху смотрит на весь мир: он увидит голубую змею-реку, просеки и перелески, крохотные домишки и четыре мыса, Асклепиев замок - а потом зарисует всё увиденное графитными карандашами.

Молодая мастерица Лилия всё щебетала, как птица, без умолку, всё смеялась. Пересмешник старался поддерживать эти разговоры, хоть и смущался. Не замолкала она и за столом в доме Мыловара и парфюмерши Азалии, куда их пригласили на обед, когда солнце повисло в самом своём зените.

Лилия развлекала хозяев неугомонной болтовнёй...

Как вдруг - в дверь постучали.

- Кто бы это мог быть? - удивилась парфюмерша Азалия.

Она ушла открывать дверь и вскоре вернулась в столовую, приведя за собой юную девушку в коротком лиловом платьице.

- Нина! - обрадовался Пересмешник, даже как будто и чуть привстав из-за стола.

Нина взглянула на него с нескрываемым удивлением.

- И вы здесь?

- Да, - замялся Пересмешник, вспоминая, как тётя Море просила его мать держать этот поход в тайне, соврать что-нибудь Анемоне, - но только никому не рассказывай, что видела нас, пожалуйста. Лучше ответь: что ты здесь делаешь?

Нина пришла сюда, потому что на Хутор Мастеров её направил один доктор.

Узнав от теней о том, что Оксана была утоплена в Заводи, она перепугалась. Со вскипающей в напряжённых венах кровью она примчалась туда, где Заводь переворачивалась и вытекала в Гортус. Нина надеялась, что милосердные воды сжалятся над Оксаной и вынесут её здесь - живой и невредимой. Только совсем не Оксану нашла она у маленького прудика - бездонной черноты под ковром кувшинок: на маленькой скамеечке на берегу пруда сидел человек в чёрном суконном плаще и говорил что-то странному незнакомцу, беспечно пускавшему плоские камушки с мостка по воде. Человек в чёрном плаще - догадалась Нина - пришёл из Асклепиева замка и был медиком, но второго, его собеседника, ей никогда, кажется, не доводилось встречать прежде.

Она притаилась за деревом и стала слушать, сгорая от стыда, но надеясь, что её слуха коснётся хотя бы слово о вынесенной водами утопленнице. Однако вместо этого доктор всё уговаривал незнакомца отправиться вместе с ним в Асклепиев замок.

- Ты теряешь такой шанс! - твердил он. - Представь, сколько бы жизней можно было спасти твоим знаниям и умениям! Эти люди потом будут очень благодарны тебе, твоё имя станет именем самой жизни. Нельзя тратить такой талант впустую, даже вредительски.

- Я в силах распоряжаться своей жизнью самостоятельно, - возразил юноша (или не юноша), размахиваясь и пуская камень в пруд.

- Одумайся! - вскричал доктор, всплеснув руками, и его плащ колыхнулся чёрным крылом. - Таланты даются человеку, чтобы он приносил пользу другим.

- Почему бы мне не должно быть всё равно? Плевать! Вчера я уже помог одной бабе из-за реки, поднял её сестричку. Думаю, этого вполне должно хватить для того, чтобы попасть в рай, - особенно если учитывать, что этого вашего рая не существует.

Нина, слушавшая разговор из-за дерева, вздрогнула: вот, кажется, упомянули Оксану. «Поднять» здесь означало воскресить.

- Да разве ты не почувствовал удовольствия, когда поднял эту девушку? - продолжил доктор. - Тебя ведь Ангелом назвали, потому что ты должен оберегать людей под своим крылом.

- Ангелом? - фыркнул юноша (Нина до сих пор сомневалась, юноша ли это), - Ангелом?! А знаешь ли ты, доктор, что это имя дала мне бабка Анемона, но родители называли меня Язвой, - и усмехнулся: - С рождения на первую букву, да всю жизнь на последнюю. Правда, справедливости ради, сказать надо, что любимую сестрёнку мою они называли Занозой.

- Мне очень жаль, - вздохнул доктор, чувствуя себя довольно неловко, хотел сказать что-то ещё, но осёкся, потому что заметил вышедшую из-за дерева Нину, а та смущённо улыбнулась, пряча руки за спину.

- Вы извините меня, я подслушала немного ваш разговор... Это правда, - вопросительно взглянула она на Ангела, - что вы воскресили Оксану - сестру Олеси с Хутора Мастеров?

- Да-а, кисонька, - протянул Ангел, заискивающе глядя на Нину, - только я абсолютно не имею, как её зовут. А ты кто?

- Это Нина Апрелева, - представил доктор.

- Ангел. - Он протянул руку - такую ухоженную, по-женски нежную, звенящую браслетами на запястьях.

Нина взглянула в его лицо - и взгляд художника зацепился за необычную, невиданную прежде красоту, хотя простого человека это лицо как будто бы и отталкивало: в нём так болезненно, противоестественно сочетались черты обоих полов.

- И ты, наверно, слышала, что ещё можно называть меня и Язвой.

- Да, - кивнула Нина. - А ещё я слышала, что доктор уговаривал вас пойти в Асклепиев замок.

Ангел усмехнулся.

- Тогда постарайся объяснить доктору, что я не хочу, не буду иметь ничего общего с ассоциацией Асклепия.

Нина вопросительно оглянулась на доктора. Тот кивнул, объясняя:

- Ангел - талантливый химик. Представь себе, он может воскрешать людей, он нашёл настоящее лекарство от смерти! - Нина увидела, как порозовели щёки у Ангела, но глаза засияли предательским тщеславным огоньком.

Она строго взглянула на него.

- Ведь для меня большая честь просто стоять рядом с вами, если ваши заслуги и вправду так велики, как говорит доктор. Если вам удалось по-настоящему воскресить человека, то вы точно гениальны! Будет очень несправедливо пропадать такому дару. Во имя всего человечества, соглашайтесь! идите в Асклепиев замок!

Ангел осторожно усмехнулся.

- Ты льстишь, кисонька, - возразил он, - да и мне как-то плевать на человечество. Поднял один раз - и ладно. Всё равно, лет через сто обязательно найдётся какой-нибудь хрен, который выведет ту же формулу и получит славу и признание. А я хочу просто спокойно пожить!

- Неужели вам совсем не хочется быть причастным к чему-то великому? быть полезным? - удивилась Нина.

Андрогинное лицо Ангела посерьёзнело, плечи медленно поднялись в тяжёлом вдохе. Показалось, на мгновение всё замерло, и даже тихий ветерок, трепавший его волнистые волосы, утих. Черты обмякли и скрыли того, кто носил прозвище Язва. Остался печальный задумчивый ангел. Он выглядел совсем маленьким и беззащитным, ребёнком с глазами старика. Сильно бросалось в глаза, пронзало сердце насквозь то, как особенно велика была ему его одежда. Серый свитер грубой вязки, что едва ли держался на тощих плечах и открывал заношенную майку, словно бы поглощал его и заживо переваривал хрупкое тельце в горячем своём чреве, душно пропахшем потом и химией. Нина улавливала трепетную дрожь и понимала, что задела за живое, что стоит на верном пути. Она ловила себя на том, что сочувствует Ангелу: ему на самом деле не нужны ни слава, ни деньги - ему лишь так просто, так естественно хочется быть полезным людям. Под его извечным «плевать» - понимала она - скрывается незнание того, с чего подступиться, и боязнь перед огромной ответственностью.

Но всё вернулось на круги своя, когда проснулся Язва.

- А ты, кисонька, - обратился к Нине Ангел, - что ты умеешь?

- Людям нравится, как я рисую, - в недоумении отозвалась она.

- И чем же ты полезна?

И она могла бы сейчас растеряться, потому что вспомнила только Сказочника, сделавшего её всего лишь персонажем очередной красивой сказки, вспомнила Алю, которая стала её агнцем. Пора бы признать, что она действительно ни на что не годна, хотя так нельзя. Нельзя сдаваться.

- Даже если мои рисунки могут оказаться совершенно бесполезными, - заявила она, смело глядя Ангелу в глаза, - то я всё равно стою сейчас здесь, перед вами, и пытаюсь уговорить самого гениального химика, которого только знаю, даровать свой талант людям, а не зарывать его в землю.

- Думаю, что вполне достаточно и того, что я знаю тысячи рецептов удовольствия.

- Но этим ты только вредишь людям! - парировал доктор.

Нина нахмурилась.

- Поступайте, как считаете должным, но знайте: если вы откажете доктору, то обречёте на бесполезность и его, и меня. Или вам плевать? - и она особенно выделила последнее слово каплей ехидства в тоне.

Ангел захлопал глазами, почесал затылок, взъерошивая волосы, и затем в задумчивости прикусил ноготь большого пальца. Он мог бы и начать ковырять в носу, но тут же мысленно дал себе пощёчину: почему-то его вдруг смутило то, что напротив стоит Нина и не сводит с него испытующего взгляда. В его глазах вместе с доктором она превращалась в высокую крепостную стену, против которой был только он один и был бессилен. В голове всё равно вспыхивали похотливые мыслишки, порождённые видом худеньких девичьих коленок. Он и не стеснялся того, что мог бы исполнить любую волю этой девушки - но не здесь, не сейчас и не так.

А Нина и доктор терпеливо ждали. Их не ужасал этот оскал Язвы, не отвращали его мелкие акульи зубёшки. Им нужен был только ответ.

- Ладно, - наконец согласился Ангел, - можете забирать меня в этот свой Асклепиев замок хоть для вивисекции, но только если она, - и бесцеремонно ткнул указательным пальцем в Нину, - нарисует мой портрет. Не левой ногой, разумеется.

Доктор так обрадовался, что хотел даже как будто бы и пошутить, что тело Ангела могло бы стать ценным экспонатом для анатомического музея, но Нина отрезала решительно:

- Договорились, - и славно.

Потому что доктор мог бы оказаться в шаге от печальной истины: в доме на Туманном мысе в скрипучем ящике стола хранилась бумага, в которой говорилось, что отчаявшийся Ангел завещает своё тело анатомическому музею Асклепиева замка...

Потом доктор всё благодарил Нину, спрашивал, что может сделать для неё, чем отплатить. Нина долго думала, скрестив руки на груди. Вскоре она поинтересовалась: где именно на Хуторе Мастеров можно найти девушку по имени Олеся? Доктор направил её в дом портных.

Теперь, сидя за столом у Мыловара и парфюмерши Азалии, она поблагодарила их за сытный обед и спросила:

- Где дом портных?

- К западу от виноградников, - ответили ей. - Зачем тебе туда, перереченка? У них и так полон дом: ученица намедни привела с собой девицу, как две капли воды похожую на неё. Теперь всё выхаживает её вместе с сестричкой Цеей.

Тем временем сидевшая на зелёной лужайке у дома скотников тётя Море закрыла азбуку, по которой учила мальчика читать, а тот спросил с интересом:

- А песенки тоже буквами записывают?

- Слова - буквами, а для мелодий придумали ноты.

- Ноты? - переспросил мальчик, доставая из кармана дудочку из тростинки и вертя её в руках. - А как понять, где тут какие ноты?

- Сыграй, - попросила Море.

Мальчик поднёс дудочку к губам и подул.

Над зелёными просторами разнеслись переливы звонкой мелодии, перекликаясь с весёлыми птицами, дёргая за золотые солнечные струны. В звуках этих слышалась песня Мастеров, в поле встречающих новый день, звучал счастливый детский смех. Мальчик ловко перекрывал тонкими пальчиками отверстия в дудочке, энергично размахивал вихрастой головой, а на его радостном личике сверкали крупные веснушки.

- Это я сам придумал, - похвастался он, отнимая дудочку от губ.

- Какой молодец! - искренне похвалила тётя Море. - Тебе стоило бы заняться музыкой - у тебя есть все данные.

Мальчик обрадовался:

- Вам правда понравилось?! А хотите, я ещё сыграю? - но тут их уже позвали к обеду.