Заводь. Люфтменч

Скоро это закончится: не будет Интерната. Не будет Заводи, поросшей спокойными кувшинками. Останется пустое место. Пространство исказится, но люди ничего не заметят. Лишь те, кто не от мира сего, будут твердить окружающим, что на том месте стоял иной мир. Только люди не будут им верить.

Те, что не от мира сего - их всегда притягивала Заводь. Остальных не волновало её существование. Они словно бы и не слышали кваканья лягушек, не замечали лодки, спрятанной в сени плакучей ивы; их не трогали ни качавшиеся на тёмной воде кувшинки, ни заросли медовой осоки, ни жёлтые пятна купальниц. Ветер, игравший с русалочьими начёсами ив, веселил лишь тех, кто ощущал притяжение Заводи.

Поутру Заводь щедро одаривала всё, что её окружало. Утром с воды поднималась дымка. Спустя некоторое время она рассеивалась и рассыпалась по прибрежным травам серебром росы. Днём над нею водили пёстрые хороводы длинные стрекозы. По водной глади бегали водомерки. В сумерках же во влажном тумане пищали комары. Средь прибрежных трав зажигали фосфорически-зелёные фонарики светлячки и начинали свою трескотню сверчки.

Осенние заморозки сколачивали Заводь тонкой коркой льда со впечатавшейся палой листвой. Одинокая лодка лежала перевёрнутая на берегу, сверкая бриллиантовой крошкой инея. Зима вступала в свои права и сравнивала воду и землю белым ковром. Она расставляла ловушки: ведь стоит ступить на припорошённый искристым снегом лёд - и окажешься в полынье. Будешь пойман обжигающе ледяной водой.

Спокойна эта заводь - однако лишь до тех пор, пока берег её не покинет седой старик, согбенный под тяжкой не по летам ношей. Он Атлант, он - Страж... Он простой дворник, но за спиною его те миры, которые, если пересекутся, разорвут, разнесут по кирпичику Интернат, и скроют унылые стены в омуте, разрушат целую вселенную. И не заметит ни один житель тех унылых пятиэтажек, окна которых пробуждали в сумраке надежду в сиротах, исчезновения того дома у зеркальной глади.

Люди ничего не заметят.

А пока Заводь была. Был лаз в дощатом заборе под надписью на облупившейся зелёной краске «Здесь закончилось Апрелево, 07.04.81». Была память о том времени: в легендах, в страшилках, в песнях, на стенах...

И Оксана пришла сюда на дрожащих ногах, чтобы рухнуть на траву и окунуть взгляд в безбрежную небесную лазурь. Она лежала неподвижно, дыша слабым запахом ила и пыльцой разнотравья, взор застила голубая пелена - а внутри бросало из ледяного озноба в жар. С новым, неведомым прежде ощущением, так тяжело было свыкнуться, что горячие слёзы предательски наворачивались на глаза и скатывались по скулам, терялись остывшей влагой в волосах. Для остальных это утро, наверное, ничем не отличалось ото всех остальных и должно было погрязнуть в смердящем чреве Того Города, но именно в это утро девушка по имени Оксана Мосина отчаянно проклинала себя - преступившую зыбкую грань между детством и взрослой жизнью. Она сорвалась в пучину моря житейского - и уходить надо с головой.

Ласточки бесшумно парят в небе.

В водах проплывают рыбы.

Им далеко до струны, протянутой от вчера к сегодня. Пока не рассеется туман над водой, Оксана распята росой на земле. В темноте лопнула струна, издавая болезненный вопль - а дальше экстаз залил бездонный сосуд пустоты, рождал этот горьковато-сладкий привкус.

И ведь теперь такое лёгкое чувство - как будто она одна, совсем одна в целом мире. Вокруг ни души. Лишь стрекозы блестят на солнце хрупкими крылышками и невидимые кузнечики скрипят в траве. Пусть тогда было слишком неловко, она боязливо прикрывалась руками и бледнела, но теперь стало ещё страннее: и страшно, и гордо почему-то от чувства взрослости. Сегодня она уже совсем не такая, какой была вчера, почему и голова идёт кругом - или от лазоревой мглы неба. Кому бы сказать - да слишком лично.

Первый шаг в новую, взрослую жизнь. Этой ночи Оксана дважды родилась заново. Второй раз - ещё более сокровенная тайна, чем первый.

- Оксана? - послышался голос, потрясший экран небосвода, подобно громовому раскату.

Она вздрогнула.

Это её отец пришёл. Что забыл тут - неясно.

- Ты чего тут? - продолжал он.

Оксана смотрела неподвижным взглядом, а в глазах её серебрился колкий иней ненависти. В прошлый раз он называл её чужим именем. В этот - хотя бы имя помнит.

Ведь когда-то она его любила - трогательной детской любовью. Тогда была Олеся, была мама. Жили они тогда счастливо и радостно, в ладу друг с другом и любви. Она помнила маму улыбающейся - казалось, такой счастливой. Кажется, она даже любила маму, но стеснялась признаться: Олеся запрещала любить маму.

Олесю она отчего-то слушалась во всём, разделяла все её желания. Под белым снегопадом промёрзшие очереди тянулись по Городу, чтобы с руками оторвать красненькие детские сапожки: Олеся и Оксана захотели сапожки. Олеся захотела шоколадку с орехами - Оксана тоже захотела шоколадку с орехами. Папа, иди доставай шоколадку.

- А я, папочка, с детством прощаюсь, - рассмеялась Оксана, впиваясь пальцами в траву.

Небо давило на грудь. Душно.

- Я, папочка, поняла, что жизнь прекрасна. Вчера умереть хотела - а сегодня поняла, что всё: и солнышко это, и небо, и травинки, и вода в реке - всё замечательно! Слышишь: вот птички поют. Я тоже птичкой хочу быть. Не хочу отсюда уходить, не хочу...

- Да что ты несёшь, дура! - вскричал разъярённый отец, хищными землистого цвета руками вцепляясь ей в кудри.

Оксана истошно завизжала, пытаясь его оцарапать, покусать. Зубы клацнули в сантиметрах от локтя отца - а он сильнее дёрнул её волосы. Теперь вдруг она почувствовала, как же сильно вскипает ненависть в груди и плещет с неведомой доселе силой, подобно вулканической лаве. Так сильно она ещё никогда не ненавидела - даже этого человека, пропитавшегося запахом спирта. Отчего-то она наслаждалась его злостью, а боль перестала быть болью. Она хохотала, судорожно впиваясь ногтями в грубые руки отца, глядела на него с заразительным безумием, и в уголках рта запекалась липкая густая слюна.

- Что? - истерично хохотала Оксана, - всё правда! И то правда, что это я мамку убила, вместе с Леськой. Она же тебя очень любила, не думала же, что ты запьёшь, а её в Интернат сдашь. Это ты, ты виноват, что мамы не стало. Ну, совестно тебе? совестно?

Отец потащил её за волосы к воде. Она и не сопротивлялась. Выдёргивала клочья травы из земли только для виду. Над нею кружились длинные стрекозы и тревожно щебетали всевидящие птицы, в глазах отражалась искристая вода. Отец всё ругался, сжимая её податливое хрупкое горло. Голова её, опутанная медленными щупальцами карамельных косм, была под водой. В Волосах путались серебристые пузырьки и извилистыми струйками убегали вверх. Она, безусловно, пыталась бы отбиваться, но что-то камнем тянуло её вниз, и нежная вода звала по имени туда, откуда растут кувшинки.

Кувшинки, их зелёные листы на поверхности воды, ивы - все молчаливые свидетели того, как несчастная Офелия перестаёт дышать. Вода заполнила её лёгкие. Такая могила: зелёные водоросли нежными лентами вплетаются ей в волосы, напуганные рыбы расплываются в облаках пузырьков, чьими отголосками белеет мелкий жемчуг, скрытый в створках раковин. Сверху, где есть воздух, просачиваются белёсые лучи, играя серебром на чешуйчатых боках рыбок. Отец отпускает руку. Его бьёт холодная дрожь: Оксана смотрит на него из-под воды рыбьими глазами. На бледном лице её плескаются холодные переплетающиеся отсветы.

Нет, быть не может! Нет, нет - не могло так просто всё свершиться, не могла Офелия так покорно уйти и остаться лежать с застывшей на устах улыбкой. Она как будто всегда принадлежала Заводи: уж больно безмятежно её бескровное лицо, ни тени страха не оставила на нём смерть. Как и несколько мгновений назад, в густых кронах, парадно освещённых утром, перекликаются птицы, пахнет илом и прибрежным разнотравьем, а за зелёным забором слышны звонкие голоса детей.

Боже, что я наделал!

Он напряжённо вцепился в подол её платьица, приник лбом к тёплой ещё, но неживой коленке, и заплакал навзрыд - заплакал самыми настоящими горькими слезами.

- Ксюха, Ксюха, - приговаривал он, трясясь всем телом, и под плачь его всё вокруг словно бы смолкло в один момент, замерло и ушло. - Ксюха, доченька, прости... прости меня...

Вот - не хотела покидать этого места. Случилось всё, как и загадывала, кажется. Теперь станет русалкой, останется у Речной Феи. Так, похоже, и было в Книге Снов или Книге Слёз, когда маленькая молчаливая Нина Апрелева старательно прорисовывала ленты водорослей, вплетённые в русалочьи косы.

Ещё Нина рисовала того, кого сама звала Синим Человеком.

Отец не знал.

Кто-то воскликнул над ним:

- Как так можно?!

Марфа - Ася - прилетела сюда на обрывках крыльев, не растаявших с этой ночи. Сама не успела. Не уберегла. Стояла - а угловатые плечики вздымались в тяжёлом дыхании. В серьёзных чёрных глазах подрагивала укоризна.

Сама виновата. Не успела. Спешила, чтобы спасти, - но опоздала. Никаких колыбельных для совести, никаких оправданий.

- Ты же никому не расскажешь, что это я? - взмолился отец.

Она пожала плечами, медленно опускаясь рядом с ним на траву. Отец упал ей в ноги.

- Всё, что хочешь, сделаю - только, ради Бога, никому не рассказывай!

- А все и так видели.

Она отвернулась.

- Как?! - ужаснулся отец.

- Вот так, - отозвалась она. - Из окна, - и обратила на него чёрные-чёрные глаза. - Но есть шанс. Есть пять минут, чтобы всё исправить. Или уже не пять, не знаю... А все, кому надо, уже всё видели.

- И как же можно исправить?

- Ждать.

А Оксана всё лежала головой в воде, как юная русалка. У лица её серебрилась сеточка лучиков, а глаза смотрели в пустоту. Она предстала не Высшему Судье. Она предстала синему Угомону, зависшему посреди тёмного междумирья её бессознательного и без глаз глядевшего ей в глаза. На тонкой коже его скользила вся её жизнь - все её счастья и горести, грехи и благодетели, страхи и эйфории извивались причудливыми радугами, как зыбкие разводы на поверхности большого мыльного пузыря. Пузырь подрагивает, летит куда-то в темноту, отдающуюся осклизлым привкусом одиноких снов и клацающую стальными челюстями. Сквозь удушливый мрак продирается крохотное пламя свечи, бледно-жёлтыми бликами скользящее по беспристрастному лицу чёрной монахини, что монотонно читает отходную, не задумываясь ни над одним словом. Ей вторят тысячи таких же неосмысленных голосов, проникающих из Того Города, где Марья Яковлевна молчит над Алиной могилкой. Голосов столько же, сколько и песчинок в колбе песочных часов. Они гудят, как улей, и бьют резонансом стекло. Это Оксана трескается и лопается, рассыпаясь осколками и пылью везде - но где бы она ни была, Угомон не сводит с неё свой неподвижный взгляд.

Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу.

Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу.

- У тебя есть пять минут, - говорит он и показывает песочные часы, в которых замерла песочная река, - чтобы никто не был виноватым, а ты не была агнцем.

- Часы стоят, - в недоумении парирует Оксана.

- Время ждёт твоего решения.

Перед нею всплывает Наденька в ореоле, сотканном из света. Она тоже ждёт...

Томительное молчание на раздумья - ленное, никто никуда не спешит. Безусловно, все они ждут только одного, утвердительного ответа. Что ж... Единственное, она ещё никогда не была так счастлива.

Вдруг - она открыла глаза. Незнакомый белый потолок, изъеденный жёлтыми разводами, поросший ломаными трещинами. Под потолком плавает запах варёной гречки и крепкого табака. Оксана приподнялась на локти на жёсткой тахте и огляделась. Подрагивала занавеска над открытой форточкой. Под окном стоял тяжёлый резной стул. На стуле, сложив на коленях руки, неподвижно сидела Олеся с замершей на лице ласковой улыбкой. Олеся - как отражение, но какая-то другая. Похожа на маму, какой помнит её Оксана.

С замиранием сердца, как будто и вправду не видит сестры, она продолжала разглядывать незнакомую комнату: серые обои, похожие на рыбью чешую, абрисы нагромождения мебели под запылившимися чехлами, тонкий лимон с восковыми листками, на котором желтеют округлые бока плодов. В дверях, подпирая плечом косяк, остановился человек с зажатой в зубах костяной трубкой. По плечам, до пола ниспадает зелёный шелковистый халат с жёлтым узором. Глядит он сквозь поволоку сизоватого дыма смешливыми чёрными глазами - и от него разит какой-то несусветной добротой, как будто бы. Она никогда не видела этого человека, а в этой комнате, где пахнет варёной гречкой и табаком, не была.

- Где я?..

- У меня дома, - усмехнулся незнакомец, вынимая трубку изо рта.

Сизые завитки медленно плывут, раздуваются и бледнеют.

- Кто вы?

Дрогнули крупные губы в прелюдии к слову - но Олеся, неподвижная до сих пор, бросилась к ней, прильнула у её груди и горько зарыдала, всё приговаривала:

- Живая! Живая, сестрёнка! - а затем метнулась к человеку в зелёном халате и рухнула ему в ноги, оставляя недоумевающую Оксану всё на той же тахте.

- Спасибо тебе, Ангел!

Оксану поразило его поведение: когда другой бы немедленно заставил её подняться, он лишь стоял довольный, потягивая струи дыма из костяной трубки, и улыбался. Только неуклюжим движением он почесал затылок, пошевелив перья и папильотки в волосах, бросая на Оксану какой-то странный взгляд. Она бы повторила: где я? - но почему-то постеснялась в этот раз. Лучше понять, что произошло - но она помнила лишь воду и лицо отца, искажённое злобной гримасой. Кажется, это было очень страшно, но вода ласково нашёптывала успокоительные слова. Потом, казалось, какое-то таинственное течение подхватило её и понесло прочь от берега...

Сестра повернулась к ней.

- Это Ангел, - представила она человека в зелёном халате, - и это он воскресил тебя.

- Что? - удивилась Оксана. - Воскресил?

Олеся кивнула, подошла к ней, подложила под спину подушку, а затем опустилась на пол и нежно взяла за обе руки.

- Ксеня, - начала она, - отец хотел убить тебя. Ты захлебнулась, у тебя остановилось сердце. Я принесла тебя к Ангелу, чтобы он помог тебе.

- Ах, спасибо, - проронила Оксана ошарашенно, с неприкрытым интересом рассматривая странное - андрогинное - лицо Ангела.

Чёрные глаза тоже пристально изучали её сквозь сизый дымок. Ангел шёл к ней, одной рукой придерживая полу халата, а в другой сжимая свою костяную курительную трубку. Оксана видела и поражалась, как он странно выглядит - с перьями и белыми папильотками в волосах, в женской кружевной блузке, сквозь которую чуть просвечивают маленькие, как у двенадцатилетней девочки, остренькие груди, в просторном лоснящемся халате... Он навис над нею, выдохнул прямо ей в лицо горькое облако - как делал Платон - и присел на край тахты. Оксана всё не сводила с него глаз, он улыбался ей.

Ещё раз родилась заново, получается. Он её спас.

- Ну что, кисоньки? - обратился он к Оксане, к Олесе, - чай принести, что ли? или вина?

- Лучше вина, - согласилась последняя.

Халамидница открыла глаза и, раскачиваясь корпусом из стороны в сторону, устремив безумный взгляд на верхушки плакучих ив, нараспев заговорила:

Есть ива над потоком, что склоняет
Седые листья к зеркалу волны;
Туда она пришла, сплетя в гирлянды
Крапиву, лютик, орхидеи, -
У вольных пастухов грубей их кличка,

Для скромных дев они - персты умерших;
Она старалась по ветвям развесить
Свои венки; коварный сук сломался,
И травы и она сама упали
В рыдающий поток. Её одежды,
Раскинувшись, несли её, как нимфу;

Она, меж тем, обрывки песен пела,
Как если бы не чуяла беды
Или была созданием, рождённым
В стихии вод; так длиться не могло,
И одеянья, тяжело упившись,

Несчастную от звуков увлекли

В трясину смерти.